Рыцари Дикого поля

Забыв при этом, что многими движет не стремление сломить врага, а желание развеять туман собственного забвения. Как, однако, все до жестокости, до безумия просто!

– Воинство у вас, полковник, пока еще не из тех, с которым можно выступать против польских улан или крылатых гусар. Один, которого Клинчаком кличут, вилами вооружен, другой, Довбня, – куском оглобли, третий, тот, что покрепче остальных…

– А, Савур…

– Хоть и разжился саблей, но с обломанным острием.

– Сабля ему после Мамаева побоища досталась, это верно.

Но ты посмотри, какой казак. А саблю, пистоль и все прочее он себе еще добудет.

– С таким воинством поднимать восстание против польской армии, наверное, самой сильной в Европе, способен или самоубийца или человек, который слишком уж уверовал в своего небесного покровителя.

– Какое у меня сейчас воинство, я знаю, – сухо осадил Велеса полковник. – Как знаю и то, что из многих тысяч точно таких же, судьбой и панами гонимых, мне еще только предстоит сотворять настоящую казачью армию.

Но ты не об этом говори сейчас.

– О чем же?

– Взялся быть провидцем, так будь им.

Велес иронично хмыкнул, несколькими глотками опустошил свою чашку и долго, задумчиво жевал кусок вяленой конины. И вновь Хмельницкий не торопил его, он терпеливо ждал.

– Одно могу сказать, – в конце концов заговорил Велес: – вы, полковник, идете на этот бунт не ради славы, которая вам тоже не чужда, – вопросительно взглянул хуторянин на полковника.

– А почему она должна быть чуждой мне? – спокойно парировал тот.

 – Еще в старину рыцари говаривали: «Кому нужны подвиги, о которых никто не способен узнать?». Конечно, порой действуешь исходя исключительно из мести, из гордыни, из понятия чести или взбунтовавшегося честолюбия, но… слава есть слава.

– Вас, шляхтич Хмельницкий, ведет еще более жестокий поводырь – жажда мести. Не столько за народное поругание, сколько за поругание собственной чести. Только собственной чести. Причем проклятие ваше в том и будет заключаться, что, гонимые этой местью, вы все-таки победите Речь Посполитую.

– Значит, все-таки сумею победить? – подался к провидцу полковник.

– Только не принесет эта победа облегчения ни вам, ни народу нашему. Добыть победу вы сумеете, но не сумеете разумно распорядиться ею. В этом будем самая страшная трагедия бытия вашего.

– Распорядиться, говоришь, не сумею?

– Как раз тогда, когда народ станет молиться на вас как на спасителя и сам поднесет вам корону, вы от нее откажетесь.