Саблями крещенные

Холм, на котором они стояли, возвышался посреди гряды осенних пожелтевших холмов, высеянных Господом в полумиле от кромки моря. Некоторые из них издали напоминали остовы разбитых штормами судов. По одну сторону этого штормового кладбища тускло поблескивали в лучах предзакатного солнца островки дюн, по другую – шатры казачьего корпуса.

– Мы не можем жертвовать двумя. Пусть останется один. У нас и так мало воинов, – обронил Гяур.

– Их всегда мало, – резко ответил Сирко. – Но останется действительно один. Кого предпочитаешь? – обратился к сотнику.

– Ганчука.

– Ганчука? Не Вараксу?

– Варакса только недавно пристал к казачьему братству. В бою он, конечно, храбр, однако хитрости казачьей в нем еще нет. Выносливости – тем более.

– Значит, Ганчук? – Сирко прекрасно знал обоих, но именно поэтому выбирать было трудно. Оказывается, бросать в погибельный бой тысячу казаков значительно легче, чем посылать на невидимую для него, полковника, смерть одного-единственного.

«Странно, – подумал Сирко, – что я открыл это для себя только сейчас».

– Но Ганчук отличный бомбардир, – вновь вмешался Гяур. – Уж пушкарей-то должны беречь в любой армии.

– Он прав, – кивнул в сторону князя Сирко. – Ганчук – бомбардир, пушкарь…

– Сколько можно выбирать? – лопнуло терпение у сотника Гурана. – Раз священник желает идти на смерть, пусть идет. Если только к утру он не убоится одного из множества выдуманных церковной братией грехов, на страхе людском замешенных.

– А кто у нас здесь священник? – удивленно уставился Сирко на сотника.

– Понятно кто. Десятник Варакса. Он же – отец Григорий.

– Неужели он действительно был священником?! Что же он до сих пор скрывал это?!

– Так ведь понимал, что в ипостаси священника во Францию его не взяли бы. Здесь нужны сабли, а не церковные кресты. Да и не желает он больше оставаться в священниках, предпочитает окончательно оказачиться. Мне, как своему сотнику, он признался в этом сразу же, ну а перед остальными казак исповедуется, только когда велит душа.

– Странно, – задумчиво проговорил Гяур. – В свое время я знавал одного отца Григория, явно метавшегося когда-то между мечом и посохом. Неужели он все-таки оказался в корпусе наемников?

Сирко оглянулся на князя и пожал плечами.

– Много здесь всякого люда. В казаки человек приходит, как в монастырь, отрекаясь от всего мирского, блудного.