Полковник трех разведок

Зато пришло углубленное познание пролетарской психологии бывших красных командиров, большинство из которых так до конца и не поняли, что собой представляло это самое «власовское движение», в кровавой круговерти которого они оказались только ради спасения от лагерного ада.

Почему он вспомнил сейчас об этом своем опыте наставника диверсантов? Да потому что с первого часа знакомства с делом Пеньковского, он вдруг начал воспринимать его в образе еще одного «власовца», только затерявшегося во времени, слегка запоздавшего к «висельничной обедне» самого генерала Власова.

Если уж ударяться в воспоминания о курсантах-власовцах военной поры, то и теперь, по прошествии нескольких лет, он по-прежнему остается при своем мнении. Будь его, Дэвисона, воля, он и десяти центов не поставил бы ни на одного из них, как на агента, а тем более – диверсанта, засылаемого во фронтовой тыл русских или в послевоенную Россию.

Лишенные в отличие от царских и белогвардейских дворян-офицеров какого-либо представления о «слове чести», «слове офицера» или клятве на Библии; деморализованные, лживые, погибельно поддающиеся ностальгии и заупокойно, «под слезу и балалайку», спивающиеся, они в самом деле никогда не представляли для Чарльза никакой агентурно-кадровой ценности. Даже те, которые уже успели пройти подготовку в германских лагерях абвера и Главного управления имперской безопасности.

Жаль только, что любые доклады по этому поводу завершались подозрением руководства в том, что Дэвисон попросту не умеет или не желает работать с данным контингентом курсантов. А в качестве аргументов, как правило, приводили примеры успешного действия русской агентуры. Не желая замечать при этом, что и в них речь, как правило, шла о действии бывших царско-белогвардейских чинов, которые каким-то образом уцелели в годы кровавых сталинских чисток Красной армии или же, скрыв свое происхождение и былую службу, оказались в рядах наспех мобилизованного фронтового воинства.

Причем самое странное, что никакие доказательства «расстрельного исхода» их возвращения на родину не могли убедить бывших пролетарски стойких красноармейцев отказаться от тайного стремления «уйти в Россию»; в самом деле, при малейшей возможности – «уйти».