Маньчжурские стрелки

Устало взглянув на Курбатова, Родзаевский отвернулся и несколько минут сидел молча, глядя куда-то перед собой. Ротмистр заметил, как побагровела его худощавая, сплетенная из выступающих бугристых вен шея.

– Хочется надеяться, ротмистр, хочется надеяться. Я ведь всегда считал вас одним из офицеров, наиболее преданных идее национал-социализма. Одним из наиболее надежных членов «Российского фашистского союза». Человеком, нацеленным на то, чтобы изменить мир.

«А ведь, кажется, он действительно усомнился во мне, – удивленно признал Курбатов.

 – Достаточно было одной откровенной фразы. Ну что ж, фюрер-полковник остается верен себе».

– Вспомните, как сложно и неброско начинал свой путь в идее национал-социализма Гитлер. В каких условиях, в тюремной камере, создавал свой основной труд. Как боль души, ложились его раздумья на страницы выдающейся исповеди «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости»[16 - «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости» – таковым было первое название книги Адольфа Гитлера, известной как «Майн кампф» («Моя борьба»).

]. Лжи, глупости и трусости, князь Курбатов. Так вот, мы с вами для того и основали свой союз, чтобы не дать славянской нации окончательно погрязнуть во лжи, глупости и трусости. Основали, заметьте, здесь[17 - Имеется в виду свастика.], неподалеку от Тибета и Гималаев, где нашли приют вышедшие из Атлантиды Великие Посвященные – арии. И откуда взошло, озаряя знамена белой цивилизации, бесконечное колесо веры Бомпо.

– Извините, господин полковник, но с трудами и философскими взглядами Гаусгоффера[18 - Генерал Карл Гаусгоффер – профессор, предсказатель, один из идеологов фашизма. Существует мнение, что именно он, человек, много путешествовавший по Азии, изучивший японский язык и тибетскую культуру, изобразил свастику в качестве символа фашизма. В 1946 году он покончил жизнь самоубийством, соблюдая при этом ритуал самураев, то есть способом харакири.] и Блаватской я знаком достаточно хорошо.

– Разве я в этом сомневаюсь? – вновь оглянулся Родзаевский, озаряя аристократическое лицо благородной салонной бледностью. – Разве посмел бы усомниться в этом, князь Курбатов? Сейчас я веду речь не о ваших знаниях, а о ваших убеждениях. О вере.

– Вы правы, – мрачно согласился ротмистр, задумчиво помолчав перед этим. – Я почему-то больше заботился о закалке тела, а не духа.

– Искренность ваша похвальна. Отбросьте все лишнее.