Гнев Цезаря

При полной, так сказать… дипломатии, – решительно расчертил контр-адмирал воздух перед собой, словно бы уже ставил размашистую канцелярскую подпись на акте приема-передачи корабля.

13

Январь 1949 года.

Военно-морская база во Влёре.

Борт линкора «Джулио Чезаре»

Появление русского конвоя в створе залива, между северной оконечностью полуострова Карабуруни и южными отрогами скалистого острова, барон фон Штубер встречал, стоя на ходовом мостике «преданного линкора». Широко расставив ноги, как это обычно делают люди, которые еще только осваиваются на коварно раскачивающейся палубе, и буквально втиснув окуляры бинокля в глазницы, он осматривал кильватерный строй с таким напряжением, словно выжидал момент для нанесения удара.

Сейчас он был похож на командира поврежденного, поставленного на якорь корабля, команда которого решила принять бой против целой вражеской эскадры, хотя понимала, что шансов уцелеть у ее неподвижного, с пробитыми бортами линкора никаких.

– Что скажете, мой Нельсон? – вызывающе поинтересовался барон, заметив появление рядом с собой капитан-лейтенанта Морару. – Сколько вражеских кораблей мы отправим на дно, прежде чем отправимся туда сами?

– «Главное, ввязаться в драку», как говаривал в таких случаях другой, сухопутный Нельсон.

– Вот только ввязаться в эту самую драку нам тоже не позволят. Судя по всему, русские рассматривают наш линкор лишь в качестве морской мишени для стрельб.

– Важно не то, как воспринимают наш корабль враги, важно, как мы сами его воспринимаем.

Только это имеет значение сейчас, капитан-лейтенант, а не ваши сентиментальные размышления о численном превосходстве противника и его боевой мощи.

Штубер владел какой-то особой манерой общения и с подчиненными своими, и с врагами. Любую банальщину он произносил каким-то по-особому внушительным, не допускающим никаких возражений тоном высокопоставленного начальника, генерала, трибуна, вождя нации, наконец.

Любого представавшего перед ним человека он воспринимал как априори виновного и, даже если тот и рта открывать не осмеливался, общался с ним, как с прохиндеем, пытающимся доказать свою правоту, навязать свое мнение, убедить в том, что не подлежит восприятию на веру.

И нужно было хорошо знать и самого барона, и его манеру общения, чтобы вовремя уловить, что за этим словесным напором, за обвинительным тоном скрывается всего лишь артистический блеф.