Балканский венец. Том 2

– А к себе-то как, пригласишь как-нибудь вечерком? – спросил староста у Любицы. – Хоть на пастромку, хоть так…

– Как-нибудь может и приглашу. Но не сегодня.

Сказала так лепотица и резко отвернулась, вильнув подолом сукни. Ах, Любица! Мало тебя муж твой Драган, царствие ему небесное, вожжами хлестал, пока жив был. Мало. А теперь и некому.

Но тут явился Петар, торжественно несший новую саблю – он так и ходил с ней по селу, и вид у него снова был одуревший.

– Ох, сейчас начнет опять свою саблю показывать, – загомонили бабы.

– Цыц, глупые бабы! – отмахнулся от них кузнец и засмеялся. – Вы своими куриными мозгами даже и помыслить не можете, что это такое у меня в руках.

Бабы засмеялись. А Любица даже передумала уходить.

– Вот он, красавец! – кузнец откинул тряпку и любовно погладил клинок. – А хотите, покажу то, что не показали гайдуки вчера?

– И что это они нам не показали-то, а? – смеялись бабы. – Чего мы там у них не видали?

– А вот что.

Бабы замялись.

– Возьми мой, – сказала Любица, снимая с головы косынку.

– Уверена? Подпорчу ведь. Жалко вещь.

– Для такого дела не жалко, – ответила Любица.

Вот и пойми этих баб!

Петар тем временем подкинул платок вверх, плавно принял его на острие клинка и оп! – сделал резкое движение рукой, рассекая платок надвое. Лоскуты упали на траву. Все ахнули.

– Ах, – тоже вздохнула Любица, поднимая то, что осталось от ее косынки, и прижимая лоскуты к груди.

И показалось Слобо, что вовсе не по ней она вздыхает.

Такая и пошла у них жизнь. По утрам кузнец приносил новый клыч с узорчатым клинком, краше прежнего. Горн так и стоял холодным. Вук отсиживался где-то, его почти и не видать было. Целыми днями Слобо, как проклятый, пахал в поле и на баште. А под вечер оказывалось, что Бранка ходит сама не своя, зацвела слива во дворе, а отряд братьев Недичей объявится в Лешнице со дня на день.

Однажды утром застал Слобо дочку свою в куче, та молча замешивала тесто для гибаницы[73 - Слоеный пирог с сыром.]. Решил староста наконец поговорить с ней:

– Что ты такая грустная ходишь, ягодка моя? А то вдруг улыбаться начинаешь невпопад?

– Я не грустная и не радостная, тата.

– Но я же вижу, с тобой что-то творится. Не таись.

Бранка молчала, личико ее заливал алый румянец. Нет, все-таки староста не ошибся, тут были дела сердечные.