Тоска

Я вызвал юность, и вот передо мной она сидит за третьей партой, у окна, а я, такой серьезный, что дальше некуда, стараюсь игнорировать ее восхищение ничтожеством, которое носит мое имя и фамилию.

Впавший в отчаянье легко верит в то, что здесь, перед ним, именно то, чего ему не хватает.

2.

Я соблазнял ее. Я вновь был уверен в своих словах, в своем обаянии. Я точно знал, как надо смотреть на нее. Как закуривать сигарету. Как обращаться к ней.

Давно спетые песни, вернувшие в тот вечер юность и погребенные чувства, быстро утомили своей древностью.

Устала и компания за столом, которая так старалась раздуть угасающие угли вдохновения. Все разошлись, а она осталась. И я тоже, хотя, положа руку на сердце, только потому, что не знал, куда направиться.

Мы, как и в жизни, остались вместе после окончания.

Она прижалась ко мне так, как будто стремится приблизить конец.

– Я думала, что с тобой вернусь в прошлое.

Она уронила эту бесстыжую каплю как истину, изреченную опытнейшим лжецом.

Разве я уже не нарушил все обещания, разве я не сокрушил все, к чему прикасался, разве я не перебрасывал все свое из одной бездны в другую?

Ее ждал муж, а она, грешница, здесь, рядом со мной, успокоилась, пребывая на грани такой вызывающей, такой симпатичной безнадеги.

Если я уведу ее с собой, она совсем потеряется. Если оттолкну, то безнадежно потеряюсь сам. Слишком поздно она объявилась. Так чего же я хочу – быть с ней или не быть? Если она мне нужна, то жизнь моя продлится.

Если не нужна, то я кончился, и тогда не придется вылезать из своей могилы.

– Уведи меня, уведи, все равно, куда, – устраивалась она на моем плече.

Я ощущал ее на своих плечах как первую в жизни, настоящую мужскую рубашку, скроенную из юношеских страданий. И чувствовал в ней силу юного желания. Эх, сейчас бы тот самый гимназический колокольчик, возвещающий перемену, чтобы рассыпались пламенем все эти походы по длинным коридорам, чтобы не затянуло меня в стремнину, несущую мои растерзанные мысли.

Тогда бы я взял ее без колебаний.

В ранней юности, на исходе детства, я и помыслить не мог, что можно жить без страстей. Не оглядывался на стариков, которые подобные переживания воспринимают как должное, как волы, привыкшие к ярму. А вот старость незаметно впрягла меня в ярмо.

Она поцеловала меня, я же оглянулся, опасаясь чужих взглядов. Показалось, что мне надо оборонить ее от этого злорадного мира.

Но настоящей угрозой был я сам.