Рисовальщик

«Работница» и «Крестьянка» честно признались, что у них просто нет бюджета, чтобы платить гонорары художникам. «Здоровье» ютилось в одной каморке, сдавая четыре редакционных комнаты под офис каким-то бандитам.

– Зачем бандитам офис? – по инерции спросил я.

Позвонил Димке Горохову, мы с ним учились на худграфе, потом он ушёл в галерейный бизнес. Года три назад я был на вернисаже в его галерее где-то в районе Чистых прудов. Дела у Димки явно шли в гоу.

– Старик! – обрадовался Горохов. – Не поверишь, как раз собирался тебе звонить!

Я закурил и благодушно выпустил дым в потолок.

– Слышал-слышал про твои победы. – Горохов говорил быстро и радостно. – Эдинбург – это ж триумф, старик! Европейский фестиваль искусств – персональная выставка! И серия к «Страстям по Иоанну» – слов нет! Титан!

Горохов ещё минуты три восторгался моими успехами, я его слушал, потом перебил:

– Димыч, ты говоришь, что хотел мне звонить?

Повисла неприятная пауза. Горохов кашлянул.

– Старик, мою галерею отжимают.

 – Он шумно вдохнул и скороговоркой продолжил: – Особняк в центре, девятнадцатый век, только ремонт сделал – в марте закончили, паркет реставрировал, печи голландские с изразцами… – Он выматерился. Горохов не ругался матом даже в институте. – Старик, я помню, у тебя бабка была козырная, может, какие-то связи остались? У тебя… – Горохов запнулся. – В Минюсте? В прокуратуре? Или на Лубянке?

– Димыч…

– Наша юристка вчера уволилась. После встречи – представляешь? Встретилась с ними и заявление на стол.

Не хочу, говорит, чтоб дети мои сиротами росли…

– Димыч…

Он снова выругался и замолчал.

– А ты Глебу звонил? – спросил я скучным голосом. – У него вроде папаша…

– Глеб свалил. В Германии он. В Дессау преподаёт.

– В Баухаузе?

– Ага, в нём самом.

11

Ванда появилась дней через пять после той встречи внизу, когда она ела немытую клубнику из моего пакета. Был вечер, чуть позже девяти. Позвонили в дверь, в глазок был виден лишь силуэт, я собирался спросить, кто там, но она опередила меня.

– Это я, – сказала. – Соседка голая. С балкона. Открывай.

Она не шутила – почти не шутила. На ней была короткая ночная рубашка из какой-то белой марли, сквозь которую просвечивали соски и всё остальное. Вдобавок она была босая.

– Ты что делаешь? – спросила она невинно. – Не очень занят?

– Зайди… – Я отступил, приглашая её в квартиру.

– Нет, пошли ко мне. Я за тобой…

– А-а…

– Бунич в Торонто. С делегацией. Пошли.