Черный квадрат. Мои философские размышления здесь на Камчатке. Том 2

Ну, а уж если говорить о самой земной красоте, если мне говорить более подробно о самом в человеке божественном, а то и этом земном над божественном совершенстве, которым являюсь сам я и моя соседка, и та невысокая Татьяна Кайда и чуть повыше, и старше меня её родная сестра Люда Кайда, то, естественно и не его «Тайная вечеря», и не всё другое, написанное им, а именно и не его «Саксия», а вот в памяти моей его обворожительная «Даная» каждый день стоит пред очей моих, как первый утренний всполох моего поистине мужского тогдашнего прозрения и даже в чем-то первого моего того особого подростка сексуального ничем не искаженного и не омраченного видения и даже моего первого обретения всего женского обличия, когда за теми округлостями неопытный и неискушенный юнец, уж наверняка, видит и даже, ощущает что-то в своём том юнцовском сне его «грёзы», когда уже в, закружившем в дреме и в мареве всех дневных и этих вечерних впечатлений, проснувшись уже и понять не можешь действительно ли снилась тебе та его рембрандтовская «Даная» ли, «Сасия» ли на, которую по вечере в книге так долго ты смотрел, рассматривая каждую складочку постели её шелковой и такой мягкой и, понятно рассматривая складочки тела её или тебе рано по утру снилась та, кто в классе рядом с тобой сидит и так весело, как, обрадованный весеннему теплу воробушек у окошечка твоего по утру в радости она щебечет, даже не подозревая, что сокол там в выси его высматривает и еще, какие на самом деле страсти обуревают тебя по ночам, а то и самым ранним утром, когда все так под тобою перенапряжено до невероятной упругой стальной твердости естества твоего, давно самого налившегося и кровью, и теми изнутри идущими по кровушке бурлящей твоей всеми гормонами твоими, что только неуправляемый уже твоим сознанием тот памятный и может быть первый самопроизвольный вулканический тот невероятный по сладострастию взрыв и может, как сама высоковольтная молния, разрядить всё предыдущее напряжение между грозовыми облаками и, понятно, между тобою и нею, которая еще боится твоих неумелых нежнейших прикосновений и, даже вечерних всех твоих первых в жизни ласк, когда и сами твои почему-то длинные и такие неумелые руки мелкой дрожью, дрожат от ощущения всех тех её вдруг в ладошке, оказавшихся округлостей, пышущих настоящим здоровьем и также, как твои руки, вибрирующих в твоих объятиях вашим развитием и какой-то Данаевской его рембрандтовской негой неприкосновенности и никогда, и никем нетронутой её настоящей, а не мнимой, как сегод