Черный квадрат. Мои философские размышления здесь на Камчатке. Том 2

Древние секреты чукчей – оленных людей и береговых коряков», где на примере всего лекарственного сырья, представляющего более миллиона органических молекул, мы сегодня используем ну может быть тысячу, а в США, используют около тридцати тысяч тех веществ, и настолько тот потенциал и морской и наземный нами еще не познан и не изучен, это как и весь безграничный Космос окружающий нас.

И они, и Килпалин Кирилл, и его ученик Этьена Павел, показывая в своих картинах все те не земные возможности Творца, каким и был наш Иисус Христос, могущий все так замыслить и так заранее философски все здесь на Земле соразмерить, что Жизнь на Земле сама явилась на протяжении тех семи быстротечных образных его библейских дней, измеряемых на самом деле может быть даже всеми тоже не измеримыми миллионами лет, что он без устали творил и упорно, создавал буквально из землицы на этой чистой пречистой водной нашей матрице – нилгыкын мымыл.

– А почему же я его Килпалина Кирилла Васильевича и сравниваю с Рембрандтом?

– Да, просто потому, что я буквально с детства влюблен в этого фламандского, из тех средних веков художника, из того далекого от меня дикого для кого-то средневековья, как и сам Сергий Радонежский, но то всё мои особые духовные предпочтения, а мы ведь сегодня в ХХI веке живем тоже, как бы с некими везде, окружающими нас символами и не только в виде, выставленного где-то четвертой авторской реплики супрематичного «Черного квадрата» Казимира Малевича, который в Третьяковской галерее тянет по своей нынешней его закупочной цене на четыре миллиона долларов, а то и более.

– И вот, обойти вниманием, сравнивая всё и вся с тем супрематичным «Черным квадратом» супрематиста Казимира Севериновича Малевича я не могу, чтобы не остановиться на непередаваемой красоты портрете «Старухи» Рембрандта Харменс ванн Рейна (1606-1669), морщины, которой буквально один в один, а тогда в 60-70 не было у нас широко распространена цветная фото печать, и вот её морщины такие, как и у бабушки моей Надежды Изотовны Кайда (в девичестве Науменко, а по первому мужу она Якименко – это дед родной мой и еще такой из 1918 года героический, а уже затем она и Кайда менее героический и, умерший в голодном и холодном для них 1947 году, когда меня еще и в помине не было и, даже улица та моя названа в народе то Кайдивка, теперь переименована в улицу всесоюзного старосты М.