Вечер в Домжуре

Любители шахмат сразу же начали формировать команду, которая будет противостоять чемпионке.

Я шахматист так себе – по третьему разряду. Да и время заявиться упустил. Так что в состав сборной не претендовал. Однако события повернулись иначе.

Володька, с которым мы служили в морской пехоте, поинтересовался, не вошел ли я в сборную.

– Ты же неплохо играл за сборную дивизии.

Я не стал говорить ему о своем слабом уровне мастерства и с небольшой долей вранья ответил, что опоздал заявиться. Двадцать шахматистов уже набраны.

Хитрюга Володька улыбнулся:

– Да это не проблема. Я решу ее. Но только при одном условии – ты не опозоришь мою протекцию.

– Как это?

– Продержишься с ней двадцать один ход?

– Думаю, да.

– В таком случае предлагаю пари: если партия продлится больше двадцати одного хода – бутылка с меня. Если меньше – с тебя.

– Согласен.

Через день мне сообщили, что я включен в сборную на двадцатой доске. И еще. То ли Володька проговорился, то ли как иначе, только среди слушателей разнеслась весть о нашем пари.

Чемпионку мира встречали горячо, с любовью. Забросали вопросами из жизни шахматистов, о встретившихся ей трудностях на пути к чемпионству, о том, как воспринимает мировую известность.

После встречи все перешли в фойе. Там были установлены двадцать партий шахмат. Я занял свое последнее в шахматной квалификации место. Игра началась.

Первые три – пять ходов завершились в темпе блиц. Все участники давно усвоили дебюты из учебника Панова.

Имея свободные минуты, я осмотрелся.

Боже правый! Основная масса зрителей собралась возле моей доски. Ну и жук же Володька! Видимо весть о нашем пари разлетелась широко. Это придало мне силы. До десятого хода я уверенно, по Панову, разыгрывал сицилианку. Делая очередной ход, Гаприндашвили улыбнулась мне, тем самым, видимо, оценив мое знание теории.

Но чем дальше – тем хуже. Добравшись до миттельшпиля, я стал чаще задумываться, иногда просил Нонну предоставить мне дополнительное время на обдумывание.

Чемпионка делала ходы, которые ставили меня в тупик. На мой взгляд, они были нелогичны. Но, черт подери, красивы.

На шестнадцатом ходу Гаприндашвили пожертвовала мне коня. Я принял жертву. Зрители, собравшиеся возле моего столика, зашушукались. Некоторые парни показывали мне большой палец, мол, молодец, так держать, но на душе у меня было невесело, я чувствовал подвох в принятой жертве фигуры, но никак не мог сообразить, где прячется предмет моей тревоги.