Над тополями

По этому поводу немного погодя оцепление было снято, а конный прямоугольник развернулся в цепь и двинулся вверх, в сторону Белорусского вокзала. Двинулась и толпа, и никто отчего-то не стал ждать продолжения (да и верно, какое же продолжение, когда оцепление снято?), и граждане побежали куда-то дальше, дальше по своим неотложным делам. И каждый говорил себе: «Все это воздух. Чего только в воздухе весной не увидишь, даже такое. Но торопись же, есть дела и поважнее!»

И Александр Сергеевич снова встал на ноги, отряхнулся и замер, обреченно предоставив голубям свои бронзовые плечи и зеленеющую голову с никому неизвестной мыслью.

И снова заездили троллейбусы, и вид у них, у крупных рогатых, был такой, словно ничего и не произошло. И тут бы и быть концу этой истории, но…

Но Половина и еще какие-то люди, которым уже не надо было больше никуда бежать, зачем-то всё стояли и смотрели вверх, ожидая какого-то чуда.

И оно было. Не для всех. Тихое и незаметное чудо. Бесшумнее чуда для стоящих, задрав головы, трудно было бы придумать.

Ничем не выделяя себя над шумом наползавшего города, над крышами домов показалась изумительно белая чайка. Долетев до середины площади, ровно над тем местом, где бил фонтан, она резко взмыла вверх и там пропала так же бесследно, как и ветер.

И если бы в тот час Половина имела любопытство рассматривать фасады домов, выходящих на площадь, то она непременно, просто обязательно заметила и признала бы человека, стоящего на высокой каменной галерее одного из них.

Это был Клавдий.

Александр Иванович сидел за столом и смотрел в чашку с чаем. Что ему там виделось в этой чайной глубине? Знамения ли он ждал или совета какого, или думал, что вот вдруг заволнуется, закипит темная торфяная чайная поверхность и выглянет оттуда кто-нибудь мокрый и мудрый, чаинки изо рта выплюнет и все тут же, прямо не вылезая из чашки, и расскажет ему?

Неизвестно. Ясно было одно: пытался он постичь суть происходящего с ним.

А суть, она ведь как глаза у кошки: все вроде бы просто – кошка, но смотришь ты ей в глаза, и что же ты там видишь? Черную бездонную глубину и ни огонька в темноте, пустоту, бесконечную пустоту.

Вот он и сидел и пристально глядел в чашку. Но никто отчего-то из чашки не вылезал и ничего ему, видимо, объяснять не собирался, а потому решил Александр Иванович для пользы дела считать, что он спит. Спит крепко, хорошо, вот сны только видит странные.

– Я сплю! – сказал он вслух, и стало как-то спокойнее.