Крым

– Эта деревянная птица – голубь, образ Духа Святаго. – Верхоустин кивнул на потолок, под которым качалась, плавно крутилась на нитке загадочная птица. – В северных деревнях, населенных старообрядцами, таких голубок вешали над люльками новорожденных, и на них сходил Святой Дух. Над вами, Евгений Константинович, дышит Дух Святой.

– Откуда вы знаете про северные деревни? – Лемехов завороженно следил за волшебным парением птицы, распушившей на потолке пернатые тени.

– В молодости я путешествовал по Русскому Северу, собирал старинные песни.

Было время, когда я знал сто песен, которые не сыщешь ни в одном фольклорном сборнике. Я привозил эти песни в Москву. Мы их разучивали с друзьями и пели хором.

– Вы пели в хоре?

– Кто никогда не пел в хоре, тот лишил себя неповторимых переживаний. Северные песни долгие, монотонные. Когда их поешь, входишь в транс, а потом вдруг наступает катарсис, ты испытываешь несравнимое наслаждение, неземное блаженство, словно полетел к солнцу и оказался в райских садах.

– Вы знаток Пушкина и русских песен. А также знаток ракетных двигателей, разгоняющих ракету до гиперзвука.

– Русские песни, как и Пушкин, открывают в человеке забытые коды. Соединяют дух с источниками неисчерпаемой энергии. Делают народ-карлик народом-великаном. Подводные лодки, баллистические ракеты и русские песни делают народ непобедимым.

– А вы бы не могли спеть какую-нибудь северную песню? – попросил Лемехов, зачарованный летящими по избе волнами тепла и света, колыханием пернатой тени, колдовским взглядом Верхоустина.

Казалось, это он зрачками тихо раскачивает деревянную птицу.

Верхоустин отвел взгляд от птицы. Устремил его сквозь бревенчатые стены в сырую ночь, где, невидимые, стояли золотые леса. Лицо его побледнело, словно отпрянула кровь. Тонкий нос болезненно заострился, как у смертельно больного. Глаза остановились и замерли. Наполнились мерцающим светом и стали похожи на два голубых прозрачных кристалла. Он приоткрыл рот и стал вдыхать воздух, будто собирался сделать последний вздох.

Брови болезненно приподнялись, и он издал звук, похожий на стон, на скрип сухого лесного дерева, на трескучее карканье одинокого ворона.

Лемехов испугался этого нечеловеческого, тоскливого звука. Оцепенел, словно его лишили воли.

И где кони?

И где кони?

Они в лес ушли.

Они в лес ушли.

Звук исходил не из груди человека, а из глухого дупла, в котором гнездились два неведомых существа.