Сестры Эдельвейс

Настоятельница кивнула, и Лотта побрела к двери. Выходя, вновь столкнулась с той же монахиней, больше похожей на чёрную ворону, чем на ангела милосердия. Она наклонила голову, но ничего не сказала, и Лотте вспомнились слова досточтимой матери о том, что говорить следует как можно меньше. Сможет ли она справиться, если её сюда примут? В каком-то смысле это станет облегчением. Ей не придётся думать, чем наполнить тишину, она просто будет молчать – и всё.

– Спасибо, сестра, – кивнула она монахине и, направляясь к выходу, подумала, что, наверное, и этого говорить не стоило.

Сгустились сумерки, падал снег, мир был безмолвным, как фотография. Лотта стояла на вершине лестницы и дышала свежим воздухом, снежинки мягко падали ей на щёки. Крыши старого города были покрыты снегом. Отсюда были не слышны привычные звуки города – шум трамваев, автобусов и автомобилей, крики разносчиков и газетчиков. Когда она начала спускаться по ступеням, тучи расступились, и последние лучи солнца слились в один совершенный сияющий луч.

У Лотты перехватило дыхание. Могло ли это быть знаком?

Она закрыла глаза, всё в ней одновременно напряглось и замерло, страстно желая услышать слабый, но ясный шёпот, который указал бы ей дорогу. Она ждала, холод просачивался сквозь ее туфли и сковывал пальцы ног, но всё, что она слышала – лишь шум ветра сквозь снег, и вскоре последние лучи угасли.

Глава восьмая

Иоганна

Иоганна любила Рождество. Любила город, занесённый снегом и становившийся чище, любила праздничный и даже сакральный смысл, который в эти дни обретали скучные домашние дела.

Вместе с тяжёлой тёмной мебелью её мать привезла с собой из Тироля старинные народные традиции, и в детстве Иоганна и её сёстры с радостью их соблюдали: плели рождественский венок из еловых веток, украшали четырьмя толстыми восковыми свечами и подвешивали к потолку посреди гостиной; зажигали по свече каждое воскресенье поста; писали письма Младенцу Христу, исповедуясь в своих грехах и обещая в новом году быть лучше.

Шестого декабря приходил святой Николай со своей митрой и епископским посохом, а за ним – ужасный Крампус, чёрный дьявол с длинным красным языком, который забирал непослушных детей, если святой Николай ему разрешал. Маленьким Эдерам вручали сладкие подарки и никогда не секли розгами, которые предназначались для по-настоящему плохих детей, и Крампус, обычно сосед в маске и чёрном плаще, который казался Иоганне восхитительно ужасающим, никогда их не утаскивал.