Сестры Эдельвейс

 – Это нужно, чтобы уберечь вас от рассеянности и от искушений, потому что поначалу мирское, светское будет крепко держать вас в объятиях. Быть сестрой, фройляйн, значит оставить все наслаждения, даже радость общения с родными, чтобы полностью посвятить себя Богу.

– Понимаю. – Лотта вновь опустила глаза.

– Лишь бессердечная женщина не может в это время не ощущать тоски и горя, – продолжала настоятельница. – Есть и другие запреты. Например, сестра не может владеть никакими личными вещами. Не может смотреться в зеркало, потому что эта привычка питает тщеславие.

И, конечно же, мы следуем бенедиктинскому правилу молчания – говорить как можно меньше и только по необходимости, и никогда во время Великого Молчания, между вечерей и мессой следующего утра. Это лишь некоторые из указаний, которым мы следуем в соответствии с Правилом святого Бенедикта. – Она улыбнулась, а Лотта внезапно поймала себя на том, что смаргивает слезы.

Знала ли она об этом? Может быть, слышала как-то мельком, но сейчас смутные воспоминания стали реальностью, ещё более недоступной.

– Простите, если я неправа, – продолжала настоятельница, – но многие девушки воспринимают религиозную жизнь как что-то… романтическое. Они мечтают о покое и святости, не понимая, что такие качества с трудом завоёвываются и дорого обходятся. Религиозная жизнь – это жизнь, полная мучительных жертв, абсолютного повиновения, добровольного унижения. Только те, кто действительно рождён для такой жизни, могут нести на себе эту тяжкую ношу.

– Да, – прошептала Лотта, потому что больше не знала, что сказать.

Настоятельница склонила голову набок, обвела Лотту добрым всевидящим взглядом.

– Если Бог в самом деле призывает вас к этой жизни, фройляйн, вы не сможете не слышать Его голос. Шёпот переходит в крик, и желание становится непреодолимым. – Она умолкла, и Лотту вдруг охватили волнение, восхитительное ожидание, трепетная надежда и страх перед тем, что всё-таки может случиться.

– А если Он вас не призывает, – продолжала она так же спокойно и твёрдо, – то этот шёпот становится тише и тише, и вскоре, по милости Божией, вы совсем перестанете его слышать и даже не почувствуете потери.

Губы Лотты задрожали, она попыталась улыбнуться.

– Да, досточтимая мать, теперь я понимаю, как это бывает.

– Всего хорошего, дитя моё, – попрощалась настоятельница, и Лотта поняла, что ей отказали, пусть и очень мягко.

– Спасибо, что уделили мне время, – пробормотала она, поднимаясь.