Первый царь

Уром сидел на помосте в центре пиршественного зала. За этим дастарханом восседали только Марминид и Пармута. Было видно, что общению со старым товарищем султан уделяет внимания не меньше, чем будущему хакану. Когда же Марминид захмелел настолько, что упал на ковер, его унесли в гостевые покои, а Уром полностью отдался воспоминаниям о делах прошлого. Пармута под действием вина совсем утратил присущую ему сдержанность и степенность. Старый кочевник размахивал руками, изображая бег отрядов конницы, громко смеялся, вспоминая проделки молодости, а Грозный Уром обнимал его за плечи, улыбаясь широко и ясно.

Мамута оказался в компании сыновей Урома. Было их много, под дюжину, и Мамута не раз вспоминал слова отца о многочисленности потомства великого Мина. В слух же он ничего не сказал, даже когда его накачали вином так, что он едва мог шевелить языком. К его чести следует отметить, что на этот момент вокруг уже лежали почти все его собутыльники. Пили за столом молодёжи много, ещё больше шутили и дурачились, но веселье было наигранным.

Глядя на них, Мамута пил за здоровье султана искренне. Не допусти Отец-Небо, увидеть усобицу, что начнется со смертью Грозного Урома.

Утром Мамута проклял все пиры мира. Голова болела, и любая попытка думать оборачивалась ударом боли.

Отец выглядел помятым, голос имел сиплый, но говорил всё так же твердо и уверенно, как и прежде. Он заставил сына выпить много горячего бульона и каких-то отваров. Лишь к вечеру Мамута вернулся к жизни и дал самому себе слово, что во время следующего посольства, если такое случится, добудет любое поручение, лишь бы не быть на приеме и на пиру. Пускай он падёт до лжи, пусть его пошлют пасти овец, он на все согласен, только бы не повторить это утро.

Карилисса

Лорд Курин, герцог Гугенгромский, посетил трактир «Славный котелок», в котором остановилась Кари, сразу после завтрака. У владетельных особ это считалось ранним утром. Его направил император Линвентр. Поручить миссию приглашения принцессы и наследницы трона Южной Империи кому-то ниже герцогского достоинства стало бы оскорблением.