Убийство русалки

Он первый раз заговорил о ней за все время, что жил в Копенгагене, но сейчас можно попробовать. – Она испытывала сложности. И одна из уличных женщин рассказала мне, что она в доме терпимости на Улькегаде. Я постучался и поздоровался с ней, и это оказалась она[14 - Сводная сестра Ханса Кристиана Андерсена действительно занималась проституцией, но, скорее всего, не имела никакого отношения к героине книги.], – сказал Ханс Кристиан и поймал взгляд портретиста.

Такой ответ устроил Козьмуса. Но он всё ещё выглядел смущенным.

– Значит, когда свидетельница говорит, что слышала, как вы посещали покойную в ее комнате, она говорит неправду?

– Возможно, свидетельница слышала мой разговор с девушкой, но это же не запрещено законом? Мое дело к ней было весьма невинного свойства.

Сложно быть уверенным в своей невиновности, когда ты в наручниках. Они впивались в руки.

Козьмус взял у надзирателя трубку и закурил ее длинной серной спичкой. Весело вспыхнул огонь и осветил желтым и красным светом его заросшее лицо и густые усы.

– Мы здесь не видели невиновных с… – Козьмус задумался. Ханс Кристиан нервно переводит взгляд с Козьмуса на художника.

– С декабря 1822-го, – говорит вдруг Козьмус, – с Рождества 1822 года. Невинная цыганка, циркачка из тех, что дрессируют медведей и сурков. К сожалению, ее невиновность выяснилась только после казни. Но это было еще до меня. К тому же в этот раз у нас есть свидетельница, которая указала на преступника, – заявил Козьмус Браструп и показал в сторону на Ханса Кристиана своей длинной трубкой из слоновой кости.

– Вы должны поверить мне, господин начальник полиции. Я не горжусь работой своей сводной сестры, – сказал Ханс Кристиан. – Поэтому я и выбрал неурочное время. Я допоздна просидел в своей комнате, писал новую пьесу о раненом солдате, возвращающемся домой, и вдруг стал думать о сестре. Я не мог отделаться от этих мыслей, меня тяготило чувство вины. Бедная моя сестра.

Похоже, начальник полиции сбит с толку. Уступки и вежливость. Он положил руку с трубкой на подлокотник кресла, и дым заструился змеей по его шее и лицу.

– А когда вы вернулись к себе?

– Я слышал, как городовой объявил девять часов, а дома я был примерно в половине десятого.

– Это поздно. Вас кто-нибудь видел? Когда вы шли домой или заходили к себе в комнату?

– Нет. Все было тихо.