Волчица и Охотник

Лезвие тянется к уголку моего рта, ровно над языком, и с ужасом я понимаю, что он собирается сделать: отрезать от меня по маленькому кусочку, чтобы сжечь один за другим, растягивая жертву, пока не останется ничего.

Закрываю глаза, но не чувствую укус лезвия. Слышен лишь хруст костей, влажный звук падающей плоти. Открыв глаза, вижу ручейки крови на земляном полу, а пальцы Койетана выпустили моё горло.

По инерции падаю на землю, приземляюсь на колени, задыхаясь. Во рту кровь, но язык цел. Тело Койетана падает рядом со мной, словно огромный срубленный дуб, а в груди у него – топор Гашпара.

Смотрю, как тело старосты содрогается в последних спазмах; конечности дёргаются, потом замирают. Голова свесилась набок, глаза открыты и до ужаса пусты, словно два бледных осколка глазурованной керамики. Его борода сбрызнута кровью – словно чёрные скопления личинок, которые он выкашлял, умирая.

Дрожащими руками я отталкиваюсь, поднимаюсь на ноги. Хотя рана на горле кровоточит, я её едва чувствую. Все ощущения притуплены, и тело онемевшее, как точильный брусок.

– Гашпар… – начинаю я, но так и не могу придумать, что сказать.

Его лицо осунулось, грудь тяжело вздымается. Кровь Койетана – словно винное пятно на его доломане, окрашивающее кожу темнее, чем чёрный. Я могу лишь наблюдать, как он падает на колени и кладёт ладонь на лоб Койетана, закрывая старосте веки.

В конце концов жители деревни нарекают Гашпара своим героем. Они складывают фрагменты истории воедино, когда видят брызги крови на стене шатра из телячьей кожи, топор Гашпара в груди Койетана, куклу и ягоды на земле.

– Нужно его похоронить, – заявляет Доротъя. – И выбрать нового старосту.

Наивно предполагаю, что жители проголосуют за неё. Но потом вспоминаю, что удел этих патрифидских женщин, лишённых волшебства, – вынашивать детей и штопать своим мужьям туники.

Его первый приказ как старосты – избавиться от трупа Койетана.

– Никаких церемоний, – заявляет Антал. – Никакой могилы.

Снаружи жадно скулит голодный кудлатый пёс.

Жители деревни проталкиваются через полог шатра, но прежде чем я успеваю выйти, раздаётся крик – такой громкий, что он прокручивается у меня в животе точно нож.