Волчица и Охотник

Они оставляют на земле полосу крови. Смотрю на Гашпара, и, судя по ужасу на его лице, он тоже всё понимает.

– Что это ты там делаешь, волчица?

Мы с Гашпаром оборачиваемся идеально синхронно. Койетан стоит на пороге своего шатра, и его лицо раскраснелось ещё сильнее, чем раньше, покрывшись пятнами лопнувших кровеносных сосудов. В его глазах – злой бесцветный блеск.

Шепчу:

– Это ты. Ты убил ту маленькую девочку. Эсти.

– Да, – отвечает он.

– И Ханну. И Болаза.

Гашпар тянется к топору.

– Стало быть, ты не просто слабый мужчина.

Ты – чудовище.

– Зачем ты это сделал? – хрипло спрашиваю я. В горле горит. – Зачем убивал собственный народ?

– Я не обязан отвечать перед языческой швалью, – говорит он, но в его голосе нет той злобы – только тихая сдержанная ненависть.

– Значит, ответишь перед Охотником, – выплёвывает Гашпар. – И перед своим богом.

– Тебе ли не знать, что наш бог требует жертв, Охотник. С тем же успехом ты мог бы спрашивать о своём отсутствующем глазе. – Койетан коротко с горечью смеётся.

 – Зимы в степи долгие и бесплодные. Многие бы всё равно погибли. По правде говоря, у нас мало сухих дров, чтобы поддерживать пламя, но плоть и кости тоже сойдут.

Я видела, как чудовища сдирали когтями лица Фёрко и Имре и пировали их изуродованными телами. Я смотрела, как Пехти умирает рядом со мной, вдыхала зелёную гниль его страшной раны. Но это – ещё ужаснее… Подношу руку ко рту, боясь, что меня стошнит.

Гашпара, похоже, не тошнит. Он содрогается, поднимая топор.

Прижимает лезвие к груди Койетана почти нежно, аккурат над воротником, у белой впадины на горле старосты. Осторожно, чтобы не порезать.

– Кайся, – говорит он. – Или в наказание за твои преступления я сделаю тебя глухим и слепым.

Койетан лишь смеётся в ответ, и его глаза блестят отражённым огнём.

– В чём мне каяться, Охотник? В том, что служил Принцепатрию так, как Он того требует? Лучше уж быстро умереть от ножа, чем смотреть, как твои пальцы рук и ног гниют от холода, или чувствовать, как твой желудок жрёт сам себя, пока не остаётся ничего, кроме костей.

Гашпар крепче стискивает топор; его кадык дёргается.

– В глазах Принцепатрия ты – всё ещё убийца. Покайся мне, или будешь выглядеть как самый благочестивый Охотник во всём Ригорзаге, когда я с тобой закончу.

– Да ты с ума сошёл, – выпаливаю я. – Он совсем не раскаивается.

На светлом румяном лице Койетана – ни капли раскаяния, как и в его остекленевшем взгляде.