Волчица и Охотник

Его бахвальство не вызывает у меня раздражения; во всяком случае, он только что доказал, что даже самые мои бесхитростные насмешки могут его взбесить.

– Тем более. Ох и тяжело тебе осознавать, как сильно я тебе нужна, – говорю я. – Без меня ты не сможешь выжить.

Мои мышцы напряжены – я готова к его ответу. Но глаз Гашпара лишь ещё больше сужается, а по лицу пробегает хмурая тень.

– Моё выживание – по-прежнему залог твоей жизни. Если принц погибнет у тебя на глазах, платить придётся тебе. Скажи мне, волчица, кто кому принадлежит?

Он говорит о принце так, словно это кто-то другой, кто-то, с кем сам он знаком не слишком хорошо.

Снова удивляюсь, почему он, кажется, презирает власть настолько же, насколько я её желаю. Но это лишь заставляет моё сердце трепетать от гнева – от настоящего гнева, куда сильнее, чем просто злобное самодовольство.

– Моя жизнь стоит намного меньше твоей, – огрызаюсь я. – Если она принадлежит тебе – значит, ты заключил невыгодную сделку.

Гашпар переводит дыхание.

– Если б дело было только в твоей жизни. Напоминаю, ты поставила на карту будущее всего своего селения, доверив мне защиту от гнева моего отца. Если ты потерпишь неудачу – их жизни тоже будут потеряны.

Его слова хлещут меня, точно хлыст молнии. Как только моя ярость стихает, я краснею со стыда. Он прав – я совершила ужасный, глупый, эгоистичный поступок, связав себя и своих людей с этим колючим Охотником. Бросаю взгляд на его топор и думаю, как это лезвие рассечёт мягкое горло Бороки.

Смотрю на его руки, затянутые в чёрные перчатки, и думаю, что именно эти руки тащили мою мать в разверзнутую пасть леса. Но хуже всего – истина: я сама навлекла на Кехси дурной знак смерти.

– Тогда сам сражайся со своим чудовищем, – отрезаю я, отпрянув. – Сам охоться на своих кроликов и соблюдай свой глупый обет.

Мне всё равно, насколько тщетны мои слова или сколько раздражения звучит в моём голосе. Тащусь обратно в деревню, не оглядываясь; мёртвый кролик болтается у меня в руке. Гашпар окликает меня, но я не слышу.

На то, чтоб вернуться к скоплению шатров, у меня уходит больше часа. Укрощённый гнев внутри нарастает, как клубок непролитых слёз. Кудлатая собака кусает меня за край плаща, скуля. Шерсти у неё так много, что я не могу различить глаза – только чёрный подрагивающий нос. Тощая овца нервно блеет, глядя на меня, словно не знает наверняка, что волк у меня на спине мёртв. Серебристо-серые коровы жуют свою жвачку, не обращая на нас внимания.