Волчица и Охотник

Падает на капитана, окрашивая его чёрный шаубе в серебристый от пылинок. Падает на Пехти, грудь которого вздымается от рваного дыхания, каждый вздох – насилие. Его побелевшие губы размыкаются, исторгая хриплый стон.

– Ты приманишь всех забытых богом чудовищ Эзер Сема прямо к нам, – рычит Фёрко. Носком сапога он подталкивает нож Имре к Пехти. – Закуси, если нужно.

Пехти не отвечает. Его ресницы вяло подрагивают, словно мотыльки.

Ни я, ни Охотники не спали. Рана у меня на горле всё ещё влажная и открывается всякий раз, когда я пытаюсь заговорить, поэтому я держу губы крепко сжатыми.

– Встань, – велит он.

Сердце замирает, когда я поднимаюсь. Теперь, когда я знаю, что король хочет, чтобы меня доставили в столицу целой и невредимой, я, наверное, должна чувствовать себя смелее. Но когда вспоминаю о его клинке, отсекшем руку Пехти, желание храбриться исчезает. Клятва королю до сих пор кажется слишком хлипким щитом между мной и капитанским топором.

– Полагаю, я должна поблагодарить вас, – говорю я, чувствуя, как в горле пересохло. – За то, что спасли мне жизнь.

Не встречаясь со мной взглядом, капитан отвечает:

– Я не вижу славы в спасении волчиц, а свои обеты храню не ради вашей благодарности.

В груди вспыхивает гнев. Охотники настолько же набожны, насколько жестоки, и всякое возмездие, которое они желают обрушить на меня, сдерживается их глупой верностью богу.

– Вам, должно быть, жаль.

– Этого я не говорил, – он бросает на меня быстрый испытующий взгляд. – И ты вполне могла обойтись без моей помощи. Ты откусила Пехти ухо.

Чувствую лёгкий укол стыда лишь потому, что сама подтвердила байки Охотников о варварстве язычников. Но потом я вспоминаю дугу, очерченную капитанским топором, повязку на его отсутствующем глазу, и стыд гаснет быстро, слово затушенная свеча.

– Я думала, отсутствующие части тела делают Охотников могущественнее, – говорю я.

– У Охотников нет никакой особой силы, – отвечает капитан. – Есть лишь сила Принцепатрия, текущая сквозь нас, и мы – Его смиренные слуги.

– В Кехси мы боимся не слуг. Мы боимся дикарей с топорами.

Ожидаю, что мой укол заденет его, но капитан лишь изгибает бровь. Он говорит совсем не как дикарь с топором. Голос у него размеренный, а язык красноречив. Я решаю, что он просто исключительно умный солдат.