Корнями вверх

    Марк Шатуновский

Батискаф

Памятник

На бульваре, где цедит обыденность пьяненький Хронос,

засыпая, когда тишину не царапают струнами барды,

я увидел, как памятник лег на распластанный голос,

и, как тайные жабры, раздул на ветру бакенбарды.

Это был тихий классик, окислившийся и на отдых

в тень отравленных лип

удалившийся

от пересортицы дивных звучаний.

Гений плавал в стихиях, он вел

безмятежную жизнь земноводных

между жизней земных,

словно слов, что лишились своих окончаний.

Между грушами околоченными и яблоками глазными

страх качал погремушку в руке пожилого ребенка,

и влюбленные пары росли вкривь и вкось, а над ними

голос свыше натянут был, как парниковая пленка.

И когда он изрек, что на землю обрушится кара,

стало как-то неловко, что эти слова

не записаны будут в анналы,

набухала сирень, на скамейке компания шумно бухала,

очень пахло весной, и от рук сардинеллой воняло.

Вот, казалось бы, хочешь свободы – порви целлофан,

и лети себе в небо, как будто травы покурил,

только родина-водка, нашедшая пластиковый стакан,

подставляет подножку и топит цитату в беспамятстве рыл.

Не калмык и не русский, не эллин и не иудей,

а бесхвостый метис был тем самым потомком

на сонном бульваре.

Люди ели и пили, любили и ели —

чего можно ждать от людей,

люди к гению шли и, в поклоне склонившись,

его облевали.

Торф

Алексею Парщикову

I

Оставив жене отражения Южной Европы,

и розы, и рыб отстраненного острова Корфу,

я словно раздвинул сомкнувший гранит

евразийский некрополь —

и выпал из офиса в зону горящего торфа.

Где самосожженье лесов среди рвов оборонных

порушило почву до всех потайных

корневых сочетаний,

и в марево дня погружаясь, как кубик бульонный,

я слился со смогом, утратив свои очертанья.

Меж тем, город масочный тихо отпрянул и сник,

как врач, что накинул простынку на твердое тело,

и холод был жаром,

когда изнутри выгоравший тайник

открыл мне другое, от августа скрытое лето.

В нем всадники дыма летели, не чуя земли,

щиты разверстав и настроив сверхточные пики,

и падали в небо, как будто услышав команду «Замри!»

Но в этом чистилище

вдох был подобием пытки.