Дневник БОМЖА

Не понимаю я Николенькиной философии. Мне кажется, во всех этих умствованиях есть что-то искусственное: попытка втиснуть неохватное, вневременное в рамки ограниченных представлений.

По-моему, жить надо, а не рассуждать о жизни.

Единственное, в чем я согласен с ним: пить надо бросать, а то все мысли скоро до одной скукожатся – как и где раздобыть денег на бутылку.

26 сентября

Оказывается, их кавказец не так и страшен.

Неделя подкормки – и он милостиво разрешил мне пробираться через забор к окну ее спальни.

В любом звере есть нечто человеческое.

А предательство хозяев – это очень даже по-человечески. Тем более, если хозяева лохи – не воспитали в подопечном злобы, приличествующей должности сторожевого пса.

27 сентября

У Василия все разложено по полочкам – здесь черное, там белое. Прям, глас народа какой-то:

– Мы, русские, лучше всяких там американцев.

Американцы – они каждый по себе, а мы – едины. И в этом наша сила.

Была.

При Сталине сосед всегда знал и имел право знать, что у соседа за забором.

И одному Богу молились – Иосифу Сталину.

Теперь не то.

Лукашенко – тот еще старается у белорусов единство поддержать, равняет всех по-братски.

А у нас: здесь бомжи, там олигархи – нет единства.

Народ перед вождем должного трепета не имеет, и американцы нас не боятся, бочку катят, а следовательно – не уважают.

29 сентября

Не хотел вчера пить. И Николенька соглашался – пора бросать это дело, пора бросать.

Напились так, что опоздал к ней!

30 сентября

У Николеньки в плотницкой сегодня мало работы.

Василий с утра налакался и остался в квартире спать на собачьем коврике возле дивана.

Николенька захватил с собой на работу пластмассовую бутыль с остатками бражки.

Мы с ним постановили, что бражку допьем – и бросим пить!

Навсегда!

Мы хотели вчера бросить, но не смогли все допить.

После бражки Николеньку потянуло в магазин. Взял бутылку какой-то дешевой дряни.

Я пить отказался, иначе можно снова вечер не у дома Бригитты, а лежа в подворотне провести.

Николенька, пропустив стаканчик, по привычке в философию ударился:

– Вот Василий потешался все, когда я о свободе говорил, а ты молчал.