А Китеж всё-таки всплывёт!

Однажды ночью, в метель, звонит мне из Москвы мой друг Анатолий Чиликин и говорит: «Послушайка стихи, которые наверняка тебе понравятся —

Утро, полное бурь, в разгаре лета,

Облака, как белые платочки расставания,

Ими размахивает путник-ветер,

И сердце ветра колотится

Над нашим молчаньем любви…

Тревога лоцмана, ярость ослепшего водолаза,

Угрюмый восторг любви —

Всё в тебе затонуло…

Время идти. Это час холодный и жёсткий.

Я брошен, как причал на рассвете,

Я брошен тобою.

С той снежной ночи 1955 года прошло много лет, но я помню наизусть этот шедевр.

Как говорится в анекдоте, вы будете смеяться, но я никогда не видел его напечатанным, так что, возможно какие-то слова или строки выпали из памяти. И – я не знаю, кто переводчик; мне почему-то кажется – Илья Эренбург.

Что касается «восточной» поэзии, то меня, конечно, сразу покорил Омар Хайям. Я читаю его всю жизнь, иногда балуюсь шуточными подражаниями «поэту поэтов». Одно из них даже публиковал:

Вчера я водки выпил триста грамм,

Сегодня тоже выпью триста грамм;

А что не пить? Вот завтра в крематорий

Свезут, и всё.

Лишь пепла триста грамм.

Сразу же полюбил я туркменского классика Махтум-Кули, к сожалению, не особенно популярного у нас. И ещё отдельно отмечу восхищение пастернаковским переводом шедевра армянского поэта Аветика Исаакяна:

Душа – перелётная бедная птица

Со сломанным бурей крылом,

А дождь без конца и в пути ни крупицы

И тьма впереди и в былом…

Большой интерес испытывали мы к японской поэзии – столь непохожей на нашу, но у которой можно было многому поучиться, прежде всего краткости.

Помню, какое – не боюсь повторить – ошеломляющее впечатление произвело на меня хокку средневекового поэта Тиёни:

За ночь вьюнок обвился

Вкруг бадьи моего колодца…

У соседа воды возьму!

Всего в трёх строках целый мир – и хозяин колодца, восхищённый хрупкой красотой растения и не решающийся её порушить, и уверенность в том, что сосед, тоже добрый человек, поймёт его.

Разумеется, прежде всего и больше всего мы читали отечественных авторов. Ни в какие «суровые», «тоталитарные» времена никто не ограничивал доступ к основам литературных знаний русского читателя поэзии – к Пушкину и Тютчеву, Некрасову и Блоку, Лермонтову и Алексею К. Толстому и др. И – к Есенину, о котором нужно сказать особо. В наше время разнузданной «свободы» много раз приходилось читать о том, что Есенин якобы был «запрещён».