Узнавание

Завет

Откуда взял – туда пусть и вернётся.

Ты отпускаешь нынче с облегченьем

слепое пляшущее пятнышко колодца

и бабушкино крохкое печенье.

Ты отпускаешь тинный запах моря,

его покатый плеск порою штиля,

и детское отчаянье историй

с русалочьи звучащим словом Лиля.

Не впасть бы только в грех перечисленья

и не обеспокоить словом эти

на дне души уснувшие селенья, —

им хорошо в давно погасшем свете.

Пусть в беспредельной шири растворится,

что оболочка глаза отражала,

а всё, чему положено случиться,

лишается пронзительного жала.

Кавказские наброски

Пролог

Когда открыли дверь и сквознячок метнулся

задев его горячее лицо,

он медленно в кровати повернулся,

за мимолётным следуя певцом…

…он встал и подошёл к окну:

на потрясённой августовской тверди

дрожанье звёзд рождало тишину.

Он вспомнил, что еврейский ангел смерти

был тьмой очей, уставленных во тьму.

И, словно мир, с которым разыгрался,

неосторожно поднеся к лицу,

внезапным светом изнутри взорвался…

И неизвестно почему

вдруг Грузия припомнилась ему,

и он к стеклу горячим лбом прижался.

1

Жара, автобус кольцевой,

стихия рваных чувств

накалена, над головой

волос ершится куст,

и пахнет жухлою травой.

Рябит дороги полотно.

Возможностей не счесть:

дремать, влюбиться (заодно

соседка рядом есть),

глазеть в немытое окно.

Автобус водит караван

далёких гор, и плюс

свободы непростой обман.

Я счастлив, как зулус,

когда он садит в барабан.

Мне хочется сойти на крик,

что это – жизнь моя,

что я теряю в этот миг

частицу бытия…

что, вот, я вновь её настиг.

2

Здесь было плохо одному

плохому человеку.

Он был поэтом. И ему

так было ясно почему

он полумёртв. Калека.

Он был романтиком ещё,

и горы так прекрасно

существовали, что отсчёт

от них не ставил личность в счёт.

И это было ясно.

Он ставил столик на крыльцо,

писал: «в долине Дагестана…»

Взглянув на скучное сельцо,

он морщил круглое лицо

и рифмовал со словом «рана».

– Смешней всего, коль этот бред

осуществится… впрочем,

здесь скучно, да и сладу нет

с подательницей благ и бед, —

что зря себя морочим?!

Он был романтиком, хотя

не столь уж это важно;

и, если он писал «дитя»,

то с умиленьем, не шутя.

Ему бывало страшно.