Эфирное время

Когда после его смерти они загудели, я часа два бумаги на чердак таскал, чуть не надорвался.

Опять в доме

В дом я всё-таки вошел. И жизнерадостно сказал этим программистам:

– Волоките ваши свершения, начну проверять.

– Так сразу? – испуганно закричали они.

Из кухни возникла румяная кудрявая Юля, сказала, что, как ни сопротивлялась, эти сожрали весь борщ и теперь их, сытых, не напоить. От Юли явно пахло сигаретным дымом.

– Хороша Юленька? Всё сама стараюсь, беззатратная. Я для тебя выгодная. Экономический класс.

Из репертуара сестрички: «Аля, ку-ку, лови момент, пока доступен абонент. Ты хочешь допинг? Скорей на шопинг». – И опять исчезла.

Подскочил Вася и подобострастно сообщил:

– Погода на месяц вперед определяется на четвертый-пятый день новолуния. Но это-то все знают. Как вы думаете?

– Нет, я не знал.

– Не может быть! – Он расцвел от счастья, взревел: – Гаудеамус и-ги-тур…

– Не эту! – перебил композитор и завёл свою: – «За честь Отчизны я жизнь отдам, не дам в России гулять врагам! За честь Отчизны я постою.

В ученье трудно, легко в бою!» Маршируйте! – Помолчал и сообщил: – Мы спились, но не спились, и ещё не спе?лись.

– Эх! – крикнул оборонщик. – Святым бы кулаком, да по харе бы по поганой!

– Рано, рано! – закричали ему.

– Ох, пора бы! – прорезался социолог Ахрипов. – Разве не факт, что министр культуры, не разрушающий культуру, демократам неугоден. Даёт деньги театрам, славящим педерастов. И как это назвать?

Людмила поднялась из-за стола, приняла ораторскую позу:

– Русский язык не отдам никому, русский язык прекрасен! Я русский выучу только за то, что на нём разговаривал глухонемой Герасим! А вот моё, подпевайте: «Мы лежим с тобой в маленьком гробике».

Но подпеть не получилось, слов не знали. Поэт, неизвестно, встававший ли, евший ли, пивший ли, сообщил:

Жена грозит разводом, опять напился зять,

Ну как с таким народом Россию подымать?

И вновь улёгся.

Я посмотрел на публику, на разорённый стол, махнул рукой и вышел.

И на крыльце опять попал на Алешу, снова навзрыд плачущего.

– Ты что?

– Я не могу им показывать слёзы. Я плачу, я паки и паки вижу мир. – Он повёл мокрой рукой перед собою. – Я вижу мир, виноватый пред Богом. Мир данную ему свободу использует для угождения плоти. Не осуждаю, но всех жалею. Только обидно же, стыдно же: старец надеялся, что я пойду в мир и его спасу. Откуда, как? Спасётся малое стадо. В него бы войти.

– Ну ты-то войдешь.