БорисЪ

– Переводят в другую камеру, к людям? – переговаривались во мне два моих я.

Иных вариантов в скупом воображении не просматривалось.

По другим коридорам и другими ходам повели меня в огороженный высоким забором двор каталажки. Я хоть увидел – сколько здесь всяких темных закутков и уходящих в черноту коридоров.

Пальто болталось на мне колом и не грело, тяжелые ботинки весело цепляли носками рыхлый снег.

Конвоир остановился у двери, ткнул мне в спину:

– На погрузку в машину!

Огляделся.

Прилипнув к стене забора, воткнула в небо оглобли заснеженная телега о трех колесах.

Посредине, на заснеженном круге, стоял темно синий грузовик с железной будкой вместо кузова – точно такая же будка, только светлого бежевого цвета была на хлебовозке, ежедневно приходившей утрами к нашему магазину. Дверь будки нараспашку, двухступенчатая железная лестница упирается в снег; возле нее, переминаясь с ноги на ногу, стоит скучный военный с винтовкой за плечами.

Я сделал два шага, отдаляясь от того, который за спиной, и кулем свалился в снег, и зарылся в его мягкость истосковавшимся лицом. Тысячи колких снежинок вонзились в мою кожу, сжимая ее, а мне кричать хотелось от радости.

– Снег!

Знал бы он, родимый, как я по нему соскучился! И по живому солнцу, и по совсем другому воздуху, в котором так сладко намешано и конским навозом, и дымом этого вот грузовика, и просто призрачным ощущением вольности.

– Встал! – пнул меня в бок набежавший конвоир. – Быстро!

Поднимаясь, я, назло ему, загреб полные ладони пушистого холода, напихал в глаза, в рот, а остатнее восторженно размазал по шершавым щекам, втирая в них огненный жар.

Быстрые капли ползли по лицу и спрыгивали с подбородка, а я улыбался им, как дурачок с рынка, нашедший копеечку.

– Копеечка! У меня копеечка!

Меня кулаками и прикладом затолкали вовнутрь. Там уже стояли плотной массой не менее десятка угрюмых людей.

– Как же мы тут рассядемся? – подумалось мне. – Нет ни полок, ни скамеек.

Из разных щелей приземистого здания горотдела НКВД со спрятанными за спины руками выходили и выходили новые узники.

Где их содержали?

Где прятали?

В тех непроглядных коридорах?

Сколько же камер всего?

Мои глаза шныряли из угла в угол, поражая меня огромностью моих товарищей по несчастью. И все эти ручейки страданий текли и текли к нашей будке.