Воздушный колокол. Книга стихов

Но посмотри: телесность, кротость, страх,

предродовое напряженье воли

я чувствую и в поле, и в холмах —

как роженица, путаясь в подоле,

земля в своих границах и морях

встречает полдень в крепости и боли.

Поэт застыл с улыбкою слепой,

над нами к небесам восходит птица…

– И наша жизнь, – я говорю, – постой,

как капля хмеля в чаше золотой,

Бог ведает, во что пресуществится

в отчизне милой, родине святой!

«И репейники звезд, и колодцы воздушной воды…»

* * *

И репейники звезд, и колодцы воздушной воды

меж созвездий – что духу еще для бессмертья?

Как ресницы влажны, и глаза – соляные пруды,

как луна подоконник косыми крестами пометит

и в единый прощальный сливаются ночью сады.

Плач в апреле, и влажная тяга земная клонит

сердце к восьмиконечной звезде, отразившейся в лужах,

наливается солью луна и выходит в зенит.

Так за время дневное колодезный ворот натружен,

что скрипит, рассыхаясь, и цепь напряженно звенит.

Только звук напряженья, воды соляной зеркала,

отсыревшие спички, дрожащий огонь керосина…

Приближаются сроки – Страстная неделя, осина,

там, где небо с овчинку, и даль, побелев, обмерла.

Страстная неделя

В движеньи реки была стройность псалма,

библейских садов шелестение в елях,

в апреле уже забывалась зима,

и теплилась жизнь на вершине холма —

тянулась Страстная неделя.

– Ну что тебе Страсти Христовы, когда

и собственной боли умеешь не слушать?

– Не знаю, откуда мне эта беда —

зловещее солнце и чаша у рта,

и смертное бремя на душу.

– Ну что тебе Страсти Христовы? Смотри:

топочет весна в городском хороводе,

деревья подтаивают изнутри,

под солнцем дымятся теперь пустыри,

движенье в плененной природе.

– Не знаю, не знаю… Но эти семь дней

мерещилась сердцу больному Голгофа

среди городских раскаленных камней,

и проволока в небе, и солнце над ней.

Пустыня. И горечь. И грохот.

«В город Пушкин поедем, друзей навестим, посчитаем потери…»

* * *

В город Пушкин поедем, друзей навестим, посчитаем потери.

Здравствуй, дом невысокий, рогожей обитые двери,

рыхлый свет за окном до полуночи станет светиться,

загребает крылом царскосельская древняя птица.

Голубь мира над нами дряхлеет, тучнеет, кружится,

разрушая фонтаны, студеная катит водица,

этот строенный парк – к декабрю только остов да балки,

купол церкви горит булавою дамасской закалки.