Воздушный колокол. Книга стихов

По лихорадящей родине, вынесшей ад,

кровью налит ее сумрак и гноем рассветы,

и перекличка: «убит… виноват… виноват…»,

и запекаются губы стыдом и ответом.

Господи, нас разметало, как мертвый сорняк,

взрывом отбросило, ядом смертей опоило,

из глубины униженья спрошу Тебя так:

– Господи Боже мой, что с моей родиной было?

Что, обернувшись, увижу? Окоп и бетон,

парка победы цветы, черепа и колосья,

голос о маме, о брате, платке голубом

под виноградной бетонною гроздью.

«Сердечный перебой от боли, не от грусти…»

* * *

Сердечный перебой от боли, не от грусти,

и под ногами дерн так прочен и так груб.

Где влажный куст ручья, где разветвленье устьев,

где запах ночи, лепесток у губ?

Когда я почала железную ковригу?

А помнишь крупный шрифт поэмы о Петре

и детства круглый свет – под лампой зрела книга

и нежной желтизной мерцала на столе.

Колесный перестук сливается с «Полтавой»:

полки, и взрытый прах, и пылкий Шлиппенбах…

И нить моей судьбы вплелась в судьбу державы,

оставив вкус железа на губах.

«Детства опара…»

* * *

Детства опара.

Ветрянки зеленый цветок,

да на воде подсоленной – тюря.

Выйдешь – торчит во дворе «воронок».

Наши мужчины охочи до тюрем.

Дом. Дом,

немцами строенный дом,

влажный барак.

Можно купить за пятак

завиток из пластмассы,

можно до ночи кататься

на карусели железной…

Мы засыпаем без слез —

девять душ в конуре.

И среди нас расцветают искусства:

вот инвалид – гнет подвески для люстр,

есть и художница – голод и юность,

бант голубой, нежно-серая кожа.

Тридцать рублей – нарисует портрет маслом.

Нарисовала меня

на кошку-копилку похожей.

Родственник-летчик к нам залетел сгоряча,

морщился – мы неприглядны.

Куча угля за окном, пятна на потолке,

да голубые глаза на стебельке

узкого личика. Кожа в зеленке, ветрянке…

– Кем же ты будешь?

– Прачкой! Такие красивые тряпки! —

И ослепила – надежды птица в руке.

«“Ничего, кроме ненависти…” – говорю…»

* * *

«Ничего, кроме ненависти…» – говорю,

Но из глаза-куста

в мир летят семена, и живут, и пускают побеги,

и когда вы меня повезете в позорной телеге,

оживленная зреньем моим, жизнь прекрасна, густа,

прошумит, прощена. Вам деревья нужны для креста,

для порубки – в чужие болота протягивать слеги.