Путешествие в Тмутаракань. Проза

В школе он дважды оставался на второй год: пятый и восьмой классы безжалостно подставили подножки. Окончил Ваня, естественно, восьмилетку. Да и в ПТУ, обучаясь на специалиста по клозетам, в отличниках не значился. Если бы грамотный человек ненароком заглянул в его заявления да объяснительные, которые непризнанный классик временами сочиняет на работе, то пришёл бы в неописуемый ужас: «Прашу атпустить миня в ачеридной отпуск…», «Я прагулял смену патаму што забалел…» – это всего лишь мизерная часть «великих» строк гения.

Возвращение блудного Ивана ознаменовалось грохотом, который многие восприняли, как крушение поезда. На самом деле он просто не вписался в проём прохода и опрокинул на пол содержимое столика боковых соседей. Щупленькие мужички, к тому же не знакомые с храбростью, согласились с известным изречением: «Не поваляешь – не поешь». Зато не промолчала Клавдия.

– На вокзале тебя не забрали, так ночью ссадят на захолустном полустанке…

Кукарекин изобразил движение варёной сосиски и авторитетно изрёк:

– Р-р-руки к-к-коротки!

Неподвижность Толстикова совсем не означает, что он уснул или пропускает хамские высказывания мимо ушей: до поры решил сдерживаться.

Ведь ему достаточно сделать одно движение рукой, чтобы скандалист всю жизнь работал на лекарства. А это уже – крайняя мера, к которой Геннадию Сафроновичу прибегать не улыбается. Отвернувшись лицом к стенке, он безуспешно пытается утонуть в воспоминаниях многолетней давности. Если бы Иван заподозрил, на чью мозоль наступает, то предпочёл бы тоже постучаться в дверь, отделяющую сегодняшний день от завтрашнего.

– Клавка, дура, давай вторую «родненькую»! Куда ты её заныкала? – потребовал

он продолжения банкета.

– Да ты на ногах еле стоишь. Где потом носильщиков искать, чтобы тебя в телегу погрузили?

– В какую, ёпт, ещё телегу?

– Пьяных в автобусы не пускают, а до деревни как-то добираться надо.

– Оскорблять меня вздумала, каракатица безмозговая! – Кукарекин почувствовал себя всенародно униженным и, размахнувшись, насколько позволило пространство, отвесил жене смачную оплеуху.

Своим криком Клавдия взбудоражила весь вагон, даже тех, кто мирно храпел в самых удалённых точках. Она рассчитывала собрать побольше свидетелей и припугнуть разураганившегося супруга. Однако спутники подобрались не геройские и, словно сговорившись, завернулись в казённые байковые одеяльца.

Единственным человеком, кому омерзительный поступок Ивана встал в горле костью, оказался Гена Толстиков.