В этом мире, в этом городе…

Он ровня всем,

ко всем идёт с добром,

три нации степных к нему с почтеньем…

Кровь разгоняет звонким топором,

дух утешает, воскрешает чтеньем.

Мир потрясать – врываются гурьбой:

всласть покричали – и уже их нету…

Всю жизнь с чужою странствовать арбой?

Эх, до чего своя нужна поэту…

3

И собственное место на арбе,

своё – во всех скитаньях и тревогах

своё – под солнцем – он отвёл себе.

Необходимо мастеру в дорогах:

раз – не бояться чёрного труда,

два – у горячих слов обогреваться,

особенно когда тебя года,

как таракана, выморозить тщатся.

Первопроходец, странный человек,

упрям и неуступчив по натуре,

он место знал своё.

Двадцатый век

его манил в объятья к новой буре.

Мулла нарёк его – Мифтахетдин.

Чего он сам достиг в духовном званье?

Не ради же

сверкающих седин

степной народ нашёл ему прозванье?!

Он сын татарки-матери.

Но в мир

пришёл со всеми поделиться светом.

Не зря казах, татарин и башкир

его доныне чтут своим поэтом!

…в поклоне низком перед ним склонясь,

подумать, вновь подумать, подивясь,

и гордость ощутить, не возгордясь…

* * *

Ему хватало места самому,

но дань платил он часто злой невзгоде:

дубасила судьба, вела в тюрьму,

но песни оставались на свободе.

Поэты схожи судьбами порой

в том, как упорно им ломают крылья…

В скитаньях Акмуллы есть лад и строй

героики грядущего Джалиля.

Вот говорят, с женитьбой не везло,

но белизна и боль так часто вместе!

Известно, как по жизни тяжело

идти дорогой совести и чести.

Он и в Казань по этому пути

пришёл, в литературный спор вникая,

но места своего не смог найти:

когда б изведал он судьбу Тукая!

Поэта бы, как боль, забыть давно,

но под повязкой лести и обмана,

как ни анестезируй, всё равно

народная щемит и ноет рана!

* * *

…Прошло столетье в славе и борьбе,

скрипит арба земной дорогой грешной…

Желал бы всем собратьям и себе

такой судьбы,

такой арбы неспешной!

Мы думаем, стремителен наш бег,

но, в наставленье всем порывам нашим,

арба въезжает в двадцать первый век.