В этом мире, в этом городе…

Тихо и осторожно,

стараясь не спугнуть ни один блик,

входил я в этот воздух,

в эти серовато-замшелые сети,

это трепетанье,

надеясь уловить, высмотреть, понять:

как же это он слагает

свою прозрачную прозу —

нет, лучше сказать —

свои пронизанные серебристым мерцанием,

и струящиеся в глубину корней

стихи.

Я недоумевал:

откуда в нём,

таком, с виду стройном,

элегантном даже,

так много первобытных лишайников,

мха дремучего…

Откуда в нём эта паутина,

это серое висенье умаявшейся летучей мыши!

И ведь он будто бы понимает эти муки,

эту влажную вселенскую дрожь

затаившегося кокона,

а самое главное – тогда,

когда ветер! —

и как только ему удаётся

так преобразиться:

стать обыденным

и похожим неожиданно

на всех,

на всё окружающее,

и в этой пьесе своей

он так же буйствует,

так же ораторствует

в сумеречном своём запале,

и он столь же по-актёрски деятелен

и неприметен, как все.

Но – крылья!

Крылья у него, кажется, и тогда

будто вдвое больше, чем у всех прочих —

тех, кто подобно ему, всё же силится взлететь,

но, увлекаемый незримым ужасом

мгновенного небытия,

оказывается театрально изувеченной,

трафаретно изувеченной чайкой,

неестественным и отвратительно красивым узором

распластанной на мокром песке

декоративного побережья.

Но когда он начинает быть

уж совсем ни на кого не похожим,

и пробуждается изнутри

лёгкое полыхание и лепет —

это тогда,

когда ветра-то как раз и нет!

И луны нет.

(Но что-то всё-таки серебрит

и как-то слегка зажигает его седину.)

Тогда до меня долетает вдруг

этот тихий прохладный шёпот,

и я начинаю понимать:

«нет, это не пустяк —

листвы безлунной трепетанье,

и это трепетное таянье

тончайших бликов и…»

Но вот я,

стараясь быть ещё более неприметным,

чем его безлунная тень,

приблизился

к раскрытым страницам его повести,

и будто бы совсем случайно

взглянул туда,

куда он был устремлён

всей своей непреднамеренной листвой.

2

Ах, вот оно что! —

совсем невдалеке

через дорогу

робкое деревце

чуть выступало

из недвижного пространства

ночного закулисья,

всё окутанное лимонным светом

весьма кстати оказавшегося рядом

фонаря.