Из двух тысячелетий. Проза и стихи, принесенные ветром Заволжья

Кажется, сам ветер катит на ней, вытаращив глаза из-под лохматых выгоревших бровей.

Артур шел к Узеню, где рос вяз, ствол которого словно завязали узлом, что придавало дереву, да и всему здешнему прибрежью, былинной таинственности.

Артур был убежден: это вяз ему нашептывает слова стихов, только успевай записывать. А отойдет за излучину речки, и все: хоть карандаши ломай, ничего не получается. Иногда лезли в голову сумасшедшие мысли, а не переломилось ли здесь пространство? Да и одноногий Кузьмич не раз видел на переломе Узеня неопознанные летающие объекты.

Артур сел под деревом, прислонился спиной к шершавому стволу, достал блокнот. И сразу шепот: «…и странной близостью закованный, смотрю за темную вуаль, и вижу берег очарованный и очарованную даль…». Странные слова. Он невольно посмотрел вверх и обомлел: с книжкою в руке на толстом суку сидела девушка:

– Сегодня хотела тебе стихи Блока почитать, но передумала, снова примешь за свои и опубликуешь в районке, как сонеты Шекспира.

– Вы кто, барышня? – вымолвил Артур.– Значит я не поэт, и вы не муза, а просто суфлер, извините.

– Ты не узнал меня, Артур? Мы вместе в детсад ходили. Я внучка Кузьмича, Вера Ковылева.

– Когда вы уезжали из деревни, я плакал. Вот и стихи тебе посвящал, но оказалось, они не мои.

– Ты плакал? – переспросила Вера.

– Да, плакал, и печаль никогда не покидала меня.

– Это, Артур, потому, что ты остался жить в степи, вот у этого вяза, без новых впечатлений.

– Я подумал, у меня проснулся талант, что именно здесь, у вяза, пришло ко мне вдохновение. Фарс в том, что пошутила над всем этим моя первая любовь.

– Спасибо, Артур, я польщена, но… сам посуди, другие времена, другие нравы. У меня усадьба у моря, двое детей…

– Уже двое?

– Так, двадцать лет пробежало.

– А стихи ты любишь, или захотелось меня разыграть?

– Я прагматичная, но хорошие стихи люблю, сама пописываю.

Артур провел рукой по стволу вяза:

– Не у каждого в любви вот такой узел, чтобы прочно, навеки, не всем это дано, Вера, так что не печалься, тем более другие времена, другие нравы.

– Калека твой вяз, а не источник вдохновения. Хотя, если ты видишь в разбухшем рубце крепкий узел, не все потеряно, и ты сможешь найти свою музу. Дерзай, Артур, – она слезла с дерева и, сняв туфли, высокая, красивая, пошла по колено в прибрежном ковыле к деревне.

Ни веры, ни надежды, ни любви.