Атмосфера распада. Стихи из-за колючки

Ни цели, ни перспективы, лишь мухи у потолка.

И время течет лениво,

как медленная река.

* * *

Нет высшей свободы, чем эта свобода,

когда ты свободен от власти и денег,

когда не пугает любая погода,

когда ты, как ветер, такой же бездельник;

когда ты срываешься с крыши, как птица —

ни отчего крова, ни признака боли, —

когда ничего тебе ночью не снится

и нет тебе дела, что будет с тобою;

когда за окном облаков белоснежность

и грустно от их торопливого бега,

как будто последнюю чувствуешь нежность —

прощальную нежность апрельского снега.

* * *

Сколько выпало невзгод, но такой беды не снилось.

Сутки тянутся, как год, ночь – как будто Божья милость,

что дарована не в прок, как и ранняя усталость.

Оглушил тяжёлый рок той судьбы, что мне досталась.

Что теперь? Одна лишь мгла. Житель я другого мира:

ни забот и ни угла – жизнь, как линия пунктира.

Исправлять – напрасный труд. Ну, хотя бы не сегодня.

И опять все струны рвут музыканты Преисподней.

Мы – зэки. Мы — каждый сам по себе

* * *

Пахнет с воли солянкой – тошно.

Тащат с рынка морковь, картошку,

из авосек точит шпинат.

Здесь, как раньше, с харчами тяжко:

заблудившуюся дворняжку,

втихаря отварив, едят.

Нынче — праздник. Потом — по-новой

миска каши в обед перловой

и баланда – одна вода,

никаких тут куриных грудок,

и тоскует пустой желудок,

как узбек на бирже труда.

Где-то жарят картошку с салом…

Лом хватаю, чтоб легче стало,

бью по камню — таков мой крест.

Нет лекарств эффективней лома!

…Выйдет срок мой – полгастронома

съем, наверно, в один присест.

* * *

У этих тёмных окон я

коплю тоску галимую.

Прощай, моя далекая,

прощай, моя любимая!

Я заперт в тесной камере,

стою в проходе узеньком.

Оркестр играет камерный

трагическую музыку.

Она такая страшная,

она такая душная —

как реквием по нашему

с тобою равнодушию.

* * *

Я не станцию — я государство проспал,

и его ни за что не вернёшь.

На стиральной доске креозотовых шпал

мылит путь надоедливый дождь.

Мчит «столыпин». Он ржавой селёдкой пропах —

нам паёк выдавали сухой.

И песок (но песок ли?) хрустит на зубах —

это кости, что стали мукой.

Эти кости на мельнице смерти смолол

вдохновитель кровавых ночей.

И уже не селёдкою пахнет — смолой,

горькой серой из адских печей.

Здесь сосновая глушь.