Цена жизни

– Проснулась? В школу не пойдёшь? – заглянула она к внучке.

– У нас уроки отменили.

Поёжившись, девочка лет десяти, натянула кофту, вязаные носки и забралась на стул под окном наблюдать, как машины отчаянно буксуют на ледяных кочках.

– Да! Суровая неделя выдалась. Давно таких холодов не было. Шутка сказать, на Кубани минус двадцать пять! – сетовала старушка. – Иди кушать, остынет.

– Смотри, ба, там машины застряли.

Бабушка выглянула в окно и вздохнула:

– Стихийное бедствие, надо же! А во всём мороз виноват.

Студёно, как в сорок третьем.

– В каком?

– В 1943. Ты ещё не родилась тогда. И твоя мама, и дедушка тоже.

Старушка накинула на плечи шерстяную шаль и, кряхтя, опустилась на софу.

– Так давно?

Злата пристроилась рядом с бабушкой. Та внимательно посмотрела на правнучку, поправила выбившуюся прядь волос, легонько коснулась шершавой рукой подбородка.

– Ты так похожа на мою маму! Те же глаза, нос с горбинкой, тонкие губы. И характер! Точь-в-точь Дина Аароновна! Смотрю на тебя, а вижу её.

Девочка потёрлась о морщинистую руку и заглянула в глаза.

– Так звали твою маму? Расскажи! Я её никогда не видела.

Бабушка обняла девочку, накрыла краем шали и вздохнула.

– Ты и не могла, внучка. Была война. Страшная. Кровавая. Великая Отечественная. Помнишь, мы про неё в книжке читали?

– А ты тогда уже родилась?

– Мне только исполнилось пятнадцать, а через два дня началось. Никто не предполагал, что немцы прорвутся так далеко вглубь страны. Очень надеялись, что их не пустят на юг.

Не верили, что дойдут до Краснодара.

– А они дошли?

Бабушка тяжело вздохнула, посмотрела на внучку и тихо продолжила:

– Дошли. Мы с мамой и младшим братом Лёвой жили возле фабрики, в большом дворе, где квартиры, как маленькие домики, пристроены друг к другу. Мирно с соседями жили, одной семьёй. На праздники столы посередь двора накрывали. У кого, что было – несли. И радости, и горести – всё общее. За детьми малыми, опять же, кто-то один из соседей смотрел, пока другие работали.

Жаль, огородов не было. Зато подвалы в каждом доме сухие, глубокие. В полный рост стоять можно. Двор у нас дружный был. И только один сосед вызывал страх и недоверие. За нашей стеной жил то ли немец, то ли литовец, с очень труднопроизносимой фамилией. Звали его Карл-Густав. Как-то само к нему привязалось прозвище – Гусь.

Злата хихикнула и улыбнулась.

– Гусь? Как птица?

– Ну, да! Именно так мы его звали – Карл Гусь.

Тихий был.