Стихотворения и не только. ЧП-2016. ЧП-2017

Мы – пассажиры скорого, догоняющего

наше долгое, квёлое, хмурое лето,

но чёрным по белому написаны на билетах

данные паспорта, на который фотографировались

в четырнадцать, в двадцать и в сорок пять.

Как будто после милосердное время плохого

не сделает – губы не выкрасит в серое и бесцветное,

не нарисует на скулах тонких фарфоровых трещин.

Стану ли женщиной, взрослой красивой женщиной —

или промаюсь, вчитываясь в названия проносящихся

мимо станций?

Или останется мне разглядывать жизнь —

вот ребёнок, идущий в школу в хлюпающих ботинках;

вот дед, продающий на рынке собранную

в счастливое время библиотеку.

Едем, едем, одурью сонной скованны.

Мы – пассажиры скорого, мчащегося мимо

бывших заводов, кирпичных подстанций,

теплоцентралей, автостоянок,

строящихся церквей – маленьких и некрашеных.

Страшно нам, Господи. Как же страшно нам.

***

Глаза открывай – начинаем заново.

Сколько их, гулких холодных залов,

где собираются на восьмое?

Где напиваются на двадцать третье?

Куда приходят, заспанные и бедные,

ожидая начала благотворительного концерта.

Целое лето, проведённое в огороде,

легло под ногти тёмной сырою глиной.

Длинный стол, покрытый клеёнкой-скатертью,

украшен пластиковыми васильками.

Капельки

ползут по окнам,

батареи

воздух тяжёлый греют.

Вижу себя в зеркале —

тоненькой и накрашенной.

Страшно, как же мне страшно, страшно —

вдруг поползёт по лицу паутина трещинок?

Стану замужней женщиной,

научусь выходить красиво, легко и ровно.

Доля мне – петь, даже если никто не слушает.

Нашиваю на платье рюши —

оборки в ряд,

выхожу на тоненьких каблуках.

Но нет мне сцены и бархатных занавесок,

место мне – в гулком холодном зале,

где если и соберутся зрители, то из жалости.

Потому песни одни и те же,

потому что небо одно и имя.

Дай нам, Господи, лица детские, безмятежные,

чтоб без страха

на люди выходили.

***

Полные ветви белого яда, яда.

Выстоял парк в жемчугах несъедобных ягод,

в ссохшейся краске ржавых кривых качелей,

в речке, в тонких морщинках её течений.

Вспорот асфальт тополиным корявым корнем.

Тихая женщина тут голубей не кормит —

роется в мусоре. Я узнаю по платью —

споротый бисер ранит глухую память.

Я узнаю, но в миру никого не помню,

я жемчуга осторожно держу в ладонях,

память скрывает новая злая зелень —

это брустверы разом ушли под землю.