Хваткий мой

А как?

Подобрать все перья, и маховые, и кроющие, вытянуть их вдоль тела, сжаться – так всегда делала мать, когда возвращалась с добычей к птенцам и садилась на край гнезда, так и сын её сделал.

Вышло легко и просто.

Опустил обе лапы на ветку, растопырил пальцы, ощутил подушечками пальцев холодок сосновых игл.

Все вокруг покатилось куда-то вниз.

Замахал, замахал крыльями соколёнок и сообразил, что веточка оказалась слишком тонкой для него.

Никто ещё не учил его выбирать ветку по себе, а теперь что-то подсказало ему, что каждой птице нужно находить свою ветку.

Молоденький отпустил ненадёжную опору, перемахнул на сухой обломанный сучок, что торчал прямо из ствола.

Подушечки пальцев под нетвёрдыми ещё коготками почувствовали гладкую твёрдость сучка.

Точно прутья в родном – нет, чужом уже – гнезде.

Тяжесть тела сучок выдерживал, и молоденький успокоился.

Надо лететь за отцом, но кто же его подтолкнёт?

Не зная, как быть, соколёнок замешкался, хотя глаза уже горели нетерпением.

Тут он увидел отца в воздухе, и ему захотелось лететь рядом – крыло в крыло.

Да сейчас-то отец вон где, дальнею точкой виден.

Разве его догонишь, не зная всех премудростей полёта?

Тут и оттолкнуться – совсем не пустяк…

Соколёнок заскользил вниз, и крылья сами собой раскрылись.

Он в воздухе, как отец!

Всё, оказывается, просто: падай и взлетай, падай и взлетай!

И ещё долго будет он падать, чтобы взлететь…

Отца он, конечно, не догнал, а к матери не захотел возвращаться.

В первый самостоятельный день каждый недолгий полет сменялся длительным, в несколько часов, отдыхом.

С ветки новых деревьев осматривался соколёнок, приходил в себя.

Бояться ему было некого, да он и не знал страха.

Есть ему пока тоже не хотелось: ещё утром, с первыми лучами солнца, мать скормила птенцам целого зайчонка.

Длинноухий отчаянно пищал, вырывался, но удрать не мог: мать не выпускала буяна из своих когтей, а клюв до поры до времени в дело не пускала – братья-близнецы должны были покончить с зайчонком сами.

И, как всегда, первым напал на него он – тот, кто первым оставил затем и гнездо.

Братишка всё метался, подпрыгивая бестолково на дне гнезда, цепляясь коготками за прутья, а он сразу вонзил острые когти в мохнатую мякоть, почувствовал, как им стало тепло; и клюв его раскрылся, застыл, обнажив плуго-образный язычок.