Осеннее стекло

Отсюда любые разлады ничтожны.

Сквозь холод и время, сквозь гулкую скорость

меня накрывают картины былого.

Меня настигает твой шёпот, твой голос,

и в шуме полёта мне слышится снова:

«Любила тебя, как свеча выгорая.

Мечтала. Ждала», – все глаголы в прошедшем.

Но если всё так, то во что мы играем?

И что на кону в той игре сумасшедшей?

Какие черты наши маски скрывают?

Я знаю одно: для меня всё как прежде.

Влюблённый в сценарий, я роль доиграю.

А маска моя – это искра надежды.

Тулузский извозчик всё дальше от дома,

с родным языком и привычным укладом,

несётся к баварскому аэродрому —

в эрлангенский рай с лингвистическим адом.

И, может, пройдя по траве Тенненлое,

по улочкам Хусбаха ли, Эльтерсдорфа,

оставив своё – сокровенно-живое

в анналах немецкой культуры, аморфно

вживаясь в чужой, образцовый порядок,

влачась через Тартар общения вместе

со всеми, кто «инглиш» мой были бы рады

понять, а не только лишь знаки и жесты,

смогу наконец разобраться в подтекстах

молчаний твоих, надиктованных свыше.

На уровне чувств и условных рефлексов

меж фраз твоих главное что-то расслышу.

Неделя разлуки пройдёт понемножку.

К тебе я вернусь, как всегда, на закате.

С «Полковником чёрным» мы сядем к окошку —

втроём – мы и он.

И нам офицер – благородный и бравый —

поможет в себе разобраться. Мы будем

его вопрошать – он рассудит нас здраво,

и мы, «на троих», всё неспешно обсудим.

Питер и ты

Сквозь отсыревшие слои

эпох за маленькую руку

я вёл тебя через свои

мечты далёкие. Вдоль скуки

февральских, выстывших камней

бескрайней Северной Пальмиры,

и вехи мокрых фонарей

чернели строго, как рапиры,

торчащие эфесом вверх

в асфальтовой груди проспекта.

Ты помнишь, как на голове

твоей, в кудрях, утратив вектор,

о розе вовсе позабыв,

вздыхал балтийский зимний ветер?

Дома, как рыбы, воспарив

в неровном моросящем свете,

рты подворотен на тебя

поразевали в удивленьи.

Навзрыд клаксонами трубя,

всем стадом на твои колени

косились фарами авто.