Свободные чтения. Составитель Лев Оборин

Граф

Толстой Алексей Константинович,

русак чистокровный,

наперсник и друг

детства будущего Царя-освободителя

и сиделец на коленях у Гёте,

редкой силы мужик

разгибавший подковы, и равнодушный к почестям

в наследных имениях охотник,

в стихах искажал

историю государства российского,

надо всем святым насмехаясь.

О,

какие б им теперь обвинения

предъявили мнимые патриоты,

уличив, например,

в презрении ко всему, чем отечество

справедливо гордится,

в оскорблении чувств

верующих чересчур тщательно,

трепетно и щепетильно, —

но, увы, глупцам понять не дано,

ко врагам своим способным только на ненависть,

как они любили Россию!

«Я понял, почему Царь-пушка не стреляла…»

Я понял, почему Царь-пушка не стреляла,

Царь-колокол не бил:

один – без языка, другая – без запала, —

с тем укрощён их пыл,

чтоб на Москве вовек ни по нужде, ни в шутку,

как то случалось встарь,

не вздумал никакой устроить ей побудку

звонарь или пушкарь.

Как белы голуби они, от лишних удов,

с печатью на челе,

освобождённые, обстав незримый Чудов,

безмолвствуют в Кремле.

Возле императорского трона в Зале Безмятежности Летнего дворца Ихэюань

Мальчика лет шести

служительниц умелые руки

обряжают бережно и старательно:

шёлковые на ножки штанцы

натягивают золотистого цвета

и рубашечку на тельце такую же

с вышитым спереди в облаках

приплясывающим драконищем, а сверху

распашной напяливают плащичек,

мехом отороченный по краям

рукавчиков колокольчатых, покрывают

головёнку приплюснутой шапочкой, —

так! – и усаживают на трон,

обитый бархатом желтоватым, —

и улыбка растягивается на личике

вширь до самых ушей,

лукаво усмехаются глазки,

но веселье чересчур безмятежное

вскоре заканчивается: взор,

мутнея, стеклянным и оловянным

наливается, суровеют насупленно

брови, ещё чуть-чуть —

и гневом запунцовеют щёки,

отдавать приказания захочется,

войско посылать на врага,

казнить и миловать беззаконно,

подавлять жестоко восстания,

чуждых уничтожение книг

приветствовать, слух настроив

на хвалы угодливых подданных, —

трёх не прошло минут,

как с трона стаскивают властелина

упирающегося, – подходит очередь

следующего за ним, – а ему

на память останется лишь десяток

фотографий отменнейшего качества.