Иерусалим

Иерусалим

Елена Крюкова

Сибирячка Вера Сургут отправляется паломницей на Святую Землю. Что приключится с ней в долгом пути? Перед ней Иерусалим, город, где она узнает и великое человеческое страдание, и величайшее счастье подлинной веры…

Иерусалим

Елена Крюкова

Дизайнер обложки Владимир Фуфачев

© Елена Крюкова, 2020

© Владимир Фуфачев, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-0050-8012-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ИЕРУСАЛИМ

ХОЖДЕНІЕ ПО ГОРЮ И РАДОСТИ

СВЯТОЙ В?РЫ,

МОНАХИНИ

ГОРНЕНСКАГО ЖЕНСКАГО МОНАСТЫРЯ

НА СВЯТОЙ ЗЕМЛ? ВЪ IЕРУСАЛИМ?,

А ТАКЖЕ

ПРАВДИВОЕ И ДОСТОЙНОЕ СКАЗАНІЕ ЧУДЕСЪ,

ЧТО СЪ ТОЮ СВЯТОЙ В?РОЙ

ВЪ МИР? СРЕДЬ ЛЮДЕЙ ПРИКЛЮЧИЛИСЯ

Крест мой – черный крест.

Укрась его зимою, как елку.

Воткни в сугроб. Я погляжу окрест.

Тьма непроглядная – руки мои осязают

праздник земной,

и стоять недолго

Черной елкой, в крестовине боли,

светлейшею из невест.

Крест мой – он только мой.

Мрак живых ладоней безлюден,

беспрогляден и наг.

Вознесу молитву праотцам, Отцу и Сыну,

А Дух Свят – алмазным снегом: у врат полночных

на коленях, бедняк.

Ночь ног, пыль миров, волосы мои инеем схватит.

Голая, после прожитой жизни, вишу на кресте

И едва дышу, и уже не дышу,

и до Воскресения хватит

Меня одной – голодному миру —

куска огненной жизни

в седой пустоте.

Я чернею великой скорбью. Я вижу время.

Крепко жмурюсь: а вот это видеть нельзя.

Голой елкою, без бус и гирлянд,

без медовых свечей,

я стою, лечу надо всеми,

Над пророчествами всеми своими

по дегтярному небу

слезным алмазом скользя.

Я всего лишь человечица, не ангелица,

Я всего лишь паломница в степь,

где планет плачет волчий полынный вой,

Где мой Бог сможет, распятый, уксусом,

как дамасским вином, упиться —

Всем избитым, в крови, бессмертием

наклонясь надо мною, живой.

ХОЖДЕНІЕ ПЕРВОЕ. ПАЛОМНИЦА

Глубокой и беспроглядной ночью, когда за изломом улицы, за ее крутым, почти под прямым углом, бешеным поворотом дымливо и сутемно курился январский Енисей, Вера Емельяновна Сургут собралась в Иерусалим.

Квадрат окна слишком жестко, безвыходно очерчивал ее мир – в лицо его, то бело-серебряное, то золото-осеннее, то мрачное, чернее угля, то слишком синее, синее купороса, она, изнутри нищего жилища, глядела то и дело. Вера Емельяновна жила одна, и это было хуже всего.