Иерусалим

И старик разлепил глаза на лавке, и проснулась моя семья,

Мой великий люд, мой гул и гуд, мой пасхальный, каторжный труд, —

Весь проснулся, весь встрепенулся, – даром знал он, что все умрут!

Но какие счастливые, светлые лики! Ах, народ мой, иконы для

Твои руки, и нимбы, и слезы, и крики, под ногами твоя земля!

И никто, да, никто часа не знал, пока проходили века.

И никто под выстрелом не упал, обливая кровью снега.

И метелью наследных кружев не бинтовала я страшных ран —

И меня на поминках не угощал кутьей ты, мой друже,

северный ветер, пьян…

И сказала мне смерть:

– Умереть не посметь тебе нынче, царица зимы.

А настанет день – и наляжет тень – и обнимемся крепко мы.

Ты сегодня гуляй. Волю пей через край. Всех в лицо ты запоминай —

Ведь настанет срок, и шагнешь за порог, и тебе улыбнется Рай.

Спит под яблоней Змей. Там вместо людей —

Серафимы. И счастье – навек.

Жизнь окончена. С подносов седых площадей

Ты скатилась яблоком в снег.

***

Однажды шла она по улице, даже запомнила, как она называлась: Ордынка, вот как. Люди шли навстречу, и Вере казалось, вся земля ей навстречу идет. Она остановилась у фонаря, ей стало жарко, она стащила с себя все теплое и утолкала тряпки в раздувшийся, как тыква, ранец. «Сейчас треснет по швам», – подумала Вера испуганно и ощупала ранец, как ушибленного ребенка.

Еще она придумала: надо устроиться работать. И заработать денег на Иерусалим.

Она уже знала, что требуется для выезда за границу. Ей та дежурная, в синем форменном костюме и блестких погонах, сибирячка с Казанского, разъяснила. Не боги горшки обжигают. Она всего добьется. Руки у нее рабочие, и сама она еще сильная. Крепкая она баба, в общем и целом.

Вера шла по Москве, по своей тоске, попирала тоску свою ногами, напрягались ее икры, расталкивали юбку бедра, и длинная, как у монахини, немодная и уродливая ее юбка развевалась по теплому ветру за Вериными быстро идущими ногами, за спиной, и со стороны казалось, будто ветер Веру легко и весело несет над закованной в камень землей.