Иерусалим

Я все помню, я твержу сожженные буквы,

хлеб старухам дарю,

я традицию свято чту,

Я небесных прощальных ангелов четко зрю

сквозь кровавую линзу, за висельную версту.

Я иду, просто баба. А баба, ребята, се не человек!

Баба, это же просто курица-ряба,

слеза из-под мужицких век,

Я иду уж не меж людей, а над миром, над городом, над толпою, над

Жгучей памятью, над самой собою, над звездами,

что виноградом висят,

Красной – с виселиц! – винной ягодой!

над пургой, заметающей храм,

где стреляли – во злобе и ярости – в грудь —

так скоро забытым Царям!.

над железной повозкой, с красным крестом трясущейся то вперед, а чаще – назад,

да над Приснодевою, сущею

Богородицей – в смарагдах зрячих оклад…

Над зимней площадью, красной бешеной лошадью,

над колпаками-бубнами скоморохов иных, певцов,

Над секирами, судьбами срубленными новых, страшных ликом стрельцов,

И кричу им, шепчу им: милые! братья! слышите ли! люблю! —

А в ответ мне одно: за могилою… во успении… во хмелю…

А со всех сторон, в грудь и в спину, заполошно кричат: «Собака! Уйди!»

Я иду.

И снега укутают. Песцовой этакой шубы

и не нашивал никто на земле.

И молитвы такой ничьи бедные губы

не твердили в адамантовой мгле.

А куда я иду? За какою жалью-надобой,

там-вдали-за-рекою,

за небесной милостью, за

Край света, за ясной тоскою, за монетами – на глаза?

…это Ход мой, сиротский поход мой, одинокий, за гранью-чертой —

Нежным знаменьем, зрячим оком одинокой Веры святой.

***

Пока ехали до Челябинска, день, ночь и еще полдня, незаметно и страшно сдружились. Веру бритый узник, отпущенный на свободу, обаял и закружил – за ней никто и никогда так не ухаживал, не кормил ее не поил, не шутил ей и не пел ей, выбрасывая из хриплого горла путаные, через пень-колоду, как под хмельком, частушки, блатные песенки, прибаутки, – дядька соскучился по вниманью бабенки, а Вера смотрела в его щербатый рот, как в дырку скворешни – о, вот сейчас вылетит синяя, нежная птица сойка, наш северный павлин! А может, говорящий попугай! Зеленый волнистый озорник, и затрещит клювом! Проводница-малявка сердито косилась в их сторону, когда шла с веником подметать вагонный пол: старая кокетка и гололобый тюремный донжуан, ишь, нашли-таки друг дружку! Вера не сводила с бритого глаз.