Юкагиры

Так что ж стоишь, пастух, понуро,

Качаешь молча головой,

Тебе ль в новинку это дело, —

Ведь знаешь, гонщик ты лихой.

И Петердэ все ж согласился:

«Умру, – сказал: – но приз возьму

И со своим тогда я стадом

Домой к себе, дай Бог, приду!

Уже три года не был дома,

Жена давно устала ждать,

Да дети уж повырастали;

Скорей бы всех их увидать.

Коль у тебя свои олени,

То нет ни горя, ни нужды.

Нет, Петердэ, знать, не напрасно

Мечтал об этом долго ты!»

**************************

А от трескучего мороза

Уже не слышен грохот льда,

И вой пурги притих немного,

И реже стали холода.

Вздохнул тут берег веселее:

Он зашумел, ожил, очнулся,

И караван оленей длинный

К озерам медленно тянулся.

И богачи скорее ладят,

Свои жилища приезжая,

Друг друга в гости приглашают,

Тревоги все свои скрывая.

Но пересуды, разговоры,

Застолья знатных богачей,

Ребячьи игры, пляски, шутки,

И ни турниры силачей

Тут не могли отвлечь от дела

Погонщиков.

Забрезжит, то копытом острым

Здесь ударял о снег олень.

И вот, в упряжку запряженный,

Он несся по степи стрелою,

Клубы из снежной белой пыли

Лишь оставлял он за собою.

В той суете, на пробных гонках,

Все Петердэ лишь примерялся,

Он снег опробывал, но все же

Всех обойти он не старался.

И все давно уже судили:

«Он ждет чего-то, иль хитрит,

И от оленей не отходит,

Ни с кем совсем не говорит».

Ждал Петердэ. В изнеможенье

Он на дорогу все глядел,

Бывало, часто за холмами

Он проезжался между дел.

И, наконец-то, от Ясачной

Оленей прибыл караван.

Вот прибыл Охоноо старый, —

Он юкагирский был шаман.

И даже ноги подкосились,

Но Петердэ все ж подошел.

И Охоноо, словно друга,

Обнял его, с собой повел.

Так долго что-то говорили

И вспоминали всех своих,

Ну да и как же их не вспомнить,

Хоть столь далеких, но родных.

И Петердэ, надежды полный,

К оленям радостно бежал,

Ну а шаман стоял и молча

Снег почерневший все топтал.

И как невеселы те мысли,

Что все крутились в голове,

Но как сказать теперь, не знаешь,

Сейчас ему о той беде.

Ну что ж?! А может, еще духи

Даайыс душу пощадят,

Детей ее, совсем безвинных,

Быть может, не осиротят.