Крохи бытия

«Пятая» шла от «Четвертой», такая же высь,

глубь погружения в бездну, но мука такая,

что не озвучить словами, а тут еще хмарь,

притормозила весна и любовь запропала.

«Первая» солнцем полна, но тогда был январь,

в молодость вера с надеждой вели поначалу.

Траурный марш теперь спутником – отклик войны,

как на холстах Верещагина – мертвым просторно.

В светлом, казалось, анданте рыданья слышны

жен, матерей под прощальные плачи валторны.

Что-то меняться должно: уже вальс – не вальсок,

тот, что тревожил студентиков в тесном манеже.

Годы работы, однако, уходят в песок,

сколько башкою ни бейся, а люди все те же.

Взмоешь над схваткой – один, как всегда, окаем

пуст, лишь застывшего зала упрек? ожиданье?

Просто решится загадка, маэстро: живем

лет еще 5 или 6, ну, а дальше – молчанье.

7

Вот он, последний порыв, на который скопил

столько любви и отчаянья – еле вмещает

сердце больное, душа поседевшая, пыл,

что поубавился, в сваре житейской мельчая.

Песню дороги в «Шестой» начинает фагот,

дальше на детство и юность откликнуться скрипкам,

молодость вальс отыграет, признанье, почет —

все промелькнет, самосуд не смущается пыткой.

Будто заказанный марш преступил апогей —

строй одноликих двуногих гремит сапогами,

смолкли дневные свирели – сквозь мрак у дверей

призрак, не призрак… Дареный заступник не с нами.

Но тут не реквием вовсе – скорее уход

в долгую русскую зиму, в скамьи и качели

прямо у клинского дома.

и отзовется весной эхом виолончелей.

После премьеры дней 10 – и полная тьма,

и расслабуха как будто… Но дальше – ни звука!

Если б поэзия вовсе не шла от ума,

это была бы совсем невозможная штука.

* * *

Что ж, и тебе, подмастерье, пора за итог,

но, как предшественник, тему закончи, не прежде.

В нынешней хмаре духовной Чайковский – глоток

воздуха, света и невоплотимой надежды.

Снова страна на распутье, однако вино

дивных симфоний уснувшую волю вскружило —

хоть попытаюсь, подумал, а там заодно

кровь подостывшая вдруг понесется по жилам.

И понеслась, свой сюжет сопрягая слегка

с тем, где его вдохновенье терзает до дрожи.

Что-то в натужном рассвете кропает рука —

ясно, что слово не музыка. Ясно. Но все же

сколько молчание хуже… Оркестр, играй! —

жизнь не пустячна с явлением прежних великих.