Путешествие внутрь иглы. Новые (конструктивные) баллады

И тогда, цепляясь за жизнь, он со стыдом плетется на старую свою квартиру, откуда только что сбежал: он теперь намерен стучать в нее до тех пор, пока ему не отворят, и просить у отца с матерью на коленях прощения или умереть на пороге родного дома, но, миновав лестничный пролет, отделявший подъездное окно от родительской квартиры, он знакомой двери не находит: квартира, из которой он несколько минут назад выбежал, непостижимым образом отсутствует, а вместо двери зияет сплошная каменная ниша и пахнет известкой.

И тогда, тихо заплакав, он идет наверх, без цели и без смысла, просто потому что физическое движение было последней посланной ему Провидением отрадой: шагать или бежать, то вверх, то вниз, отмеривая ступени – он насчитал уже больше тысячи! – было все же легче, чем стоять на месте… в конце концов, вымотавшись и потеряв ощущение времени, он приседает на холодный пол: наверное, он ненадолго сумел забыться, потому что ему показалось, что он идет в свой родной сад, но деревья, обрамляющие аллею, стоят голые и корнями наверх.

Припомнились ему, как это обычно бывает в столь важную минуту, и множество иных, не идущих к делу подробностей, зато не мог он вспомнить лишь одного: когда же именно, на каком этапе своего возвращения на родину он сам умер, – и это было самое неприятное во всей истории… – да только тогда и при таких условиях возвращение становится полным и окончательным.

5. Баллада о Возвращении

В далеких семидесятых

двадцатого века он

путем формального брака —

не будучи даже влюблен —

землю родную оставил

ради чужой стороны:

с детства любил он Европу,

как светлые любят сны.

Здесь и засел он надолго:

на добрые двадцать лет,

на просьбы родных вернуться

ни «да» отвечал, ни «нет».

Он возвращенья боялся

даже и как визитер, —

но кто же тоску об отчизне

ему из памяти стер?

Зажил он припеваючи

на Западе, как в раю, —

а мать и отец все ждали

сыночка в родном краю.

Ждали – и письма писали,

а он лишь время тянул,

и каждый из них упрямо

свою все линию гнул.

Его погостить просили,

как принято у людей:

лучше – хотя бы на месяц,

хуже – на пару хоть дней.

Но была в его ответах

какая-то ерунда:

мол, если уж возвращаться,

так истинно навсегда.