Одна вторая

Данилов мечтал о кровати, пускай даже общей с Юджином, а Юджин, видимо решив для себя, скорее всего на подсознательном уровне, что сегодня его животные потребности должны быть удовлетворены все и в полной мере, не смог пройти мимо тайской проститутки, которая в соблазнительной позе разместила себя в холле гостиницы, и пригласил ее в гости, несмотря на возражения Данилова и очевидные неудобства такого положения: их трое, а кровать одна.

Тут надо сказать, что ребята эти, какими бы они порой ни бывали, на такие виды любви, в которых количество участников превышает двух, не прельщались, и потому перспектива при таком положении вещей была очевидна: Данилову придется ждать, и ждать где угодно – в коридоре, на улице, в кабаке, – но только не в номере.

Как и в случае с тем автоматом, о который он сломал руку, Юджин был непреклонен: рыцарь, дремлющий в нем, когда Юджин находился во вменяемом состоянии, уже проснулся, разбуженный зеленым змием, и ступил на тропу войны. Он заверил Данилова, что это ненадолго, и чуть ли не вприпрыжку, сопровождаемый прелестной девушкой и уже ощущая дыхание любви, поспешил в номер.

Всю ночь проторчал Данилов в фойе гостиницы, ожидая, когда появится боевая подруга Юджина, проклиная все на свете, умирая от усталости и с ненавистью глядя на охранника, который то и дело ехидно ему подмигивал, потому как знал всю эту историю и даже заработал на ней: ему было заплачено пятьсот местных денег за разрешение провести подругу с собой. Так никого и не дождавшись, решив, что, какими бы ни были узы продажной любви, но настолько крепкими они быть, скорее всего, не могут, уже на рассвете Данилов в самом злобном настроении зашел в номер, обнаружил на кровати два спящих обнаженных тела, почистил зубы, принял душ и пошел на пляж… Он не спал вторые сутки…

Юджин потянулся, закинул руки за голову, широко улыбнулся с сигарой во рту, набрал полный рот густого дыма, медленно выпустил его и с мечтательным видом повторил:

– Охуенно было в Таиланде…

– Сука, – бросил Данилов и продолжил рассказывать свою историю.

Думала она

…Думала она, что нельзя простить детство с отношением к ней иной раз худшим, чем к собаке, с постоянными пьянками, до тошноты грязными не в переносном смысле, с побоями, с отчимом, умершим в конце концов у нее на руках по какому-то странному стечению обстоятельств, которые в довершение ко всему, казалось бы, определили, что разбираться надлежит ей не только с жизнью, но и со смертью. Жестокая ирония.