«Я жил тогда в Одессе пыльной…»

Он человек весьма разумный,

Хоть и заносчив, как британец,

Но в коммерсантах знает толк,

Душой и сердцем огорчаясь

За рабство родины отсталой,

Коль крепостные нам – рабы.

А если так, то крепостные

По всей империи бескрайней —

Не наша сила, а недуг.

Недуг тяжёлый и опасный,

Недуг коварный, вездесущий,

Который надобно лечить,

Когда великая Россия

В своих безрадостных пределах

Сама служанка и слуга

Среди лихих землевладельцев,

И средь помещиков жестоких,

Чей бог лишь выгода одна.

Для экономики державы,

Старался граф вдали от трона,

Как всей Тавриды дирижёр

И территории подвластной,

А то недуги разовьются —

Покроют тело гнойником.

И если это не услышать,

Царю душою не увидеть,

То будет новый Пугачёв,

Куда сильнее и могуче,

Ещё страшнее станут жертвы,

И по стране пойдёт раскол…

Во избежание восстаний,

Крестьянских войн, народных бунтов,

Взяв экономику за суть,

Как предлагал наместник бравый,

Коль мы – хозяева дурные,

Пойти к Европе на поклон…

А степь понуро окружала,

Коляска ревностно катилась,

Как было два часа назад.

В Одессу нет уже возврата,

И свет любви не повторится —

Два раза в реку не войти.

Коляска ехала, качалась —

Унылый маятник былого.

Возможно, ехал на закат?

А, может, двигался к восходу,

К рассвету мощного таланта,

Каких не знали на Руси?

Простите, вдруг меня сморило

От утомительной дороги,

Что я невольно задремал

Под грузом старых впечатлений,

Под солнцем новых ощущений,

Пред тем, что будет впереди.

Друзья, друзья, вы мне простите

Мою внезапную сонливость —

Уж что-то скучно стало мне.

Так много слов о Воронцове —

Слов благородных и прекрасных

Невольно графу посвятил,

Когда живой, вполне здоровый,

Уравновешенный примерно

В своих поступках и словах

Мой героический вельможа.

Не занимал меня работой,

Не обижал при контроверзах

И над душою не стоял,

Но умножал в себе обиду

И ревновал к своей супруге,

Как поступал бы всякий муж.