Четыре маковых цветка

Зелёные просторы, цветущие луга, бесчисленные колки, синее небо с белыми летними облаками, быстрая езда под хоровое пение красивых женщин: всё располагало к романтическим чувствам и любовному настроению. Под это настроение он и сошёлся с тётей Линой, бросив жену и родных детей.

Жена дяди Миши не стала по обыкновению сельских женщин бить разлучнице стёкла, марать ворота дёгтем, а уехала к старшей дочери в город. Добрых чувств к тёте Лине ни дети, ни жена дяди Миши, конечно, не испытывали, но потихоньку обида сгладилась, сыновья стали ездить к отцу в гости, а новая его жена принимала их так радушно, что и они к ней привыкли и даже полюбили.

Тётя Лина переехала в дяди Мишин дом, и зажили они, будто целый век были вместе. И соседи вскоре стали как родня: с одной стороны, бабушка Щубариха, с другой – молодые ещё Зайцевы: Заяс и Зайщиха с Зайщатами, как называла их вся округа, хотя Зайщиха на самом деле была Верой Павловной, а Заяс Лёшей.

Была ещё очень хорошая, но сильно пьющая Нинка; всегда готовый помочь, но тоже пьющий тракторист Коля. Однако, всех уж я не помню, да оно и не нужно.

Весной тракторист Коля навешивал плуг и пахал огороды на совхозном «Беларусе». После работы сажали картошку. Посадив у себя, всем соседством шли к бабушке Щубарихе. Дядя Миша, Заяс и Коля, в три лопаты выхватывали лунки и только успевали отпрыгивать назад: бабы[2 - Что же делать: так в сёлах называли всех женщин] тут же кидали в них клубни, и в какие— нибудь полчаса старушкин огород бывал засажен.

– Приходите, посидим, картошку обмоем, чтоб росла хорошо.

Соседи расходились, запускали во дворы овец и коров; звякали подойники, блеяли овечки, нетерпеливо мяукали сбежавшиеся, как по часам, на вечернее молоко кошки.

Дом у дяди Миши был старый, родительский, в котором он провёл детство, из которого уходил на войну, в который вернулся в счастливом сорок пятом. Лучшим местом в доме были сени. Там дядя Миша спал летом, туда выносилась кухня, там же ели. Пол был устлан плетёными тётей Линой цветными ковриками.