Похищение Европы

Пока я говорю с отцом, она неторопливо застилает постель, иногда замирая, прислушиваясь к разговору.

Отец не любит, как он выражается, болтологии. Всегда начинает одной фразой: «Привет, как дела?» И если всё нормально, говорит конкретно по делу. То ли дело мама – она может часами выспрашивать самые незначительные подробности моей жизни или жизни наших соседей.

Отец в этот раз как всегда краток: у его знакомого скоро освобождается место в автосервисе, а я давно уже жду, когда подвернётся хорошая работа, чтобы рвануть в Москву.

Рита в очередной раз замирает с расправленным в руках пододеяльником, будто слушает не ушами, а отведёнными назад плечами и сведёнными вместе лопатками.

– Недели через три будь готов, – подводит итог отец. – Всё, давай!

Когда я встаю от компьютера, Рита уже застелила диван и лежит на животе, уткнувшись носом в подушку.

– И ты скоро уедешь, – обиженно смотрит на меня снизу-вверх одним глазом. – В сентябре?

– Сама слышала.

Не поднимая головы, она скребёт ноготком наволочку цвета ночной фиалки, вздыхает. Иногда мне кажется, что она старше меня на тысячу лет, а иногда, будто дитё малое, – хочется достать носовой платок и утереть ей сопли. Она совсем не глупая, но ей почему-то нравится образ легкомысленной блондинки. По крайней мере, тогда, когда она рядом со мной.

Я знаком с ней самого рождения, но первые смутные воспоминания начинаются лет с пяти. Родители тогда уехали на какую-то вечеринку в Кишинёв, а Ритку попросили забрать меня из детского сада.

Много лет спустя, исходя из своего обогатившегося словарного запаса, я пытался вспомнить, что это было за слово, но догадок и по сей день у меня нет. Запомнилась только обида, хотя не факт, что слово было обидным, скорее обидным был тон, которым Ритка произносила его.

Когда мне было шесть лет ездили всем нашим дружным двором на озеро. Начался жуткий ливень, взрослые прятались в машинах, а дети забилась в палатку, по которой густо и страшно барабанили густые тяжёлые капли. Старшим среди детей был Виорел. Это сейчас ему тридцать два, и он успешный стоматолог, а тогда ему было лет шестнадцать. Ритке – около четырнадцати. Тогда она ещё оставалась для меня мерзкой взрослой девчонкой.