Нимфоманка, интриган и два ковбоя

Однако, вопреки импозантности и цивильным манерам Захар Ильич не пользуется симпатией и авторитетом у служащих холдинга. За глаза его называют просто Захаром, о чем он прекрасно осведомлен. И даже верный помощник Казимир позволяет себе фамильярничать с боссом и время от времени обращается к нему на ты.

И все потому, – по глубокому убеждению Захара Ильича, – что он родился на буровой от матери-одиночки.

Его мать, веселая и разбитная девица со смазливой мордашкой, работала в пищеблоке на буровой, где практиковался вахтовый метод, то есть четыре недели на вахте с нефтяниками и четыре недели без нефтяников в близлежащем поселке, где тоже хватало мужского пола.

Эта практика ее подвела. Она не знала, от кого зачала, и когда пришло время легализовать ребенка, она, – имея в виду серьезно обустроить свою жизнь в дальнейшем, то есть выйти замуж, не имея за собой хвоста в виде ребенка, – в свидетельство о рождении записала ему не свою фамилию, а придуманную -Буровой, исходя из предположения, что именно там его зачала.

Захар ненавидел свою фамилию. Он также ненавидел имя. Единственно он мирился с отчеством.

Последний раз Захар видел свою мать тридцать лет назад. Это была уже раздобревшая, остепенившаяся женщина, жена директора столовой, на пятнадцать лет старше ее.

– Спецобъект, Казимир, – сухо сказал Захар Ильич, гоня прочь неприятные воспоминания.

– Слушаюсь, босс.

На экране монитора появился строго засекреченный объект – передняя комната дамского туалета.

В свое время вездесущий Казимир настоятельно рекомендовал боссу установить камеры слежения заодно и в кабинках, но Захар Ильич по зрелом размышлении отказался от рационализаторской идеи неугомонного подручного и мысленно записал его в разряд извращенцев.

Камеру слежения в передней комнате дамского туалета они устанавливали вместе в выходной день, когда в здании холдинга не было никакого, кроме охранников на входе.

– Кто это? – спросил Захар Ильич.

– Та, что длинная и плоская как швабра, – Анька, а рядом с ней… – на лице Казимира появилось маслянистое выражение только что испеченного блина, и, подавив вздох разочарования от несбыточных надежд, он тихим голосом трагика над могилой Йорика сказал:

– А это Верочка.